Сотни метров и тысяча километров
Карта от 19 мая 2026 года с сайта rybar.ru
Методологическая оговорка. В тексте используются количественные оценки из открытых источников западной аналитики (Institute for the Study of War, отраслевые отчёты по нефтепереработке), официальные сводки Министерства обороны РФ, сообщения Минэнерго и региональных оперативных штабов. Зарубежные оценки и официальные российские данные по ряду параметров расходятся; везде, где это существенно для аргумента, расхождение оговаривается отдельно. Термины «кампания», «фронт», «боевые действия» используются как аналитические; речь идёт о ходе специальной военной операции.
Ночь начала мая 2026-го. Где-то в лесополосе под Константиновкой штурмовая группа из четырёх человек на двух мотоциклах вышла к окраине посадки, задача занять угол поля и закрепиться до утра. В ту же ночь украинский БПЛА, преодолев около полутора тысяч километров, заходит на нефтеперерабатывающий объект в Поволжье; региональный оперативный штаб утром сообщит о падении обломков и работе систем ПВО. Между этими двумя точками не только география. Идут две разные линии боевых действий, и обе они ведутся одновременно. К лету 2026-го именно их сложение определяет, с чем стороны подойдут к осени.
Фронт сотен метров
Внешне линия боевого соприкосновения выглядит застывшей. В крупных масштабах это правда: за 2024 год под российский контроль перешло порядка 3,6 тыс. кв. км украинской территории, за 2025-й – около 4,8 тыс. кв. км (оценка ISW; официальные сводки Министерства обороны РФ оперируют не площадями, а перечнем освобождённых населённых пунктов и нанесённым противнику ущербом, что затрудняет прямое сопоставление). Весной 2026-го среднесуточный прирост, по тем же западным оценкам, опустился с 9,8 кв. км в начале 2025 года до 2,9 кв. км. Цифры подаются западной аналитикой как симптом исчерпания: меньше километров, значит, наступление выдыхается.
Прочтение удобное, но, на мой взгляд, не лучшее. Замедление – общая константа боевых действий для всех сторон. В южном Запорожье ВСУ в 2023-м прорывали оборону теми же темпами, в каких сейчас идёт российская армия под Константиновкой. Природа боя изменилась: «прозрачное поле», насыщенное FPV-дронами, разведывательными БПЛА, спутниковой разведкой и высокоточной артиллерией, сделало любой крупный механизированный манёвр самоубийственным. Колонна танков на марше – теперь мишень, а не угроза прорыва. Сотни метров в неделю – норматив позиционной войны, в которой живут все. Провалом это выглядит только из учебника прошлой эпохи.
Отсюда оценочная подмена в западных текстах. ISW констатирует, что российские войска с октября 2025 года не добились крупных тактических успехов в Константиновке, и выводит из этого неприступность пояса украинских крепостей Донбасса, линии укреплённых городов от Славянска через Краматорск, Дружковку и Константиновку (украинская сторона называет её «фортечным поясом», от укр. «фортеця» — «крепость»). Российская сторона традиционно избегает термина «пояс крепостей»: в сводках МО РФ речь идёт о работе на краматорском и константиновском направлениях, без обобщающего наименования. Но «неприступность» – категория из эпохи, когда наступление мерилось взятием городов за недели. Когда мерилом становится систематическое истирание обороны узел за узлом, эта категория перестаёт работать. Тут, впрочем, оговорюсь: оценка «истирание идёт» моя; ISW читает ту же фактуру иначе и имеет на это право.
Инфильтрация как ответ на прозрачность
Тактика, которую российская армия применяет от Купянска до Гуляйполя, в западной аналитике получила название рассеянной инфильтрации. Малые штурмовые группы (отделение, иногда расчёт) на мотоциклах, квадроциклах, иногда пешком через подземные коммуникации (приём, опробованный ещё в Авдеевке в феврале 2024-го: в сводках МО РФ тогда фигурировало продвижение «по магистральному газопроводу»), просачиваются в «серые зоны» между опорниками. Прорывать фронт никто и не собирается. Задача проще и мельче: занять лесополосу, балку, угол посёлка и зацепиться там зубами, превратив точку в постоянный источник давления.
С точки зрения классической доктрины это выглядит как откат к чему-то очень простому. Доклады Армии США, описывающие инфильтрационные методики, фиксируют их как вспомогательный элемент к основному удару. Здесь же они становятся основным элементом, а массированного удара нет вовсе. Для аналитика, привыкшего к рамке «бригады наступают, фронт прорывается, города берутся», это похоже на симптом слабости.
В реальности это рациональная адаптация к условиям, в которых классический штурм невозможен. Малая группа на мотоциклах – плохая мишень для FPV-дрона по сравнению с БМП. Десяток таких групп на участке создаёт противнику задачу, которую он не может решить концентрацией: некуда концентрировать оборону, цели рассеяны. Украинскому командованию приходится распределять резервы по множеству микроучастков, и любая попытка собрать кулак для контрнаступления (например, на южном фронте) упирается в то, что войска зафиксированы повсюду.
Потолок у модели очевиден. Малая группа не удерживает позицию под серьёзным огнём: для закрепления всё равно нужны более крупные силы, инженерная поддержка, логистика, и они становятся уязвимыми сразу, как только выходят из тени. Поэтому инфильтрация работает медленным многомесячным прологом к серьёзному манёвру, а не вместо него. То, что выглядит как «топтание под Константиновкой», в горизонте полугода даёт раскачанный фронт, истощённые резервы и подготовленные подступы: будь то Доброполье на западном фланге пояса крепостей или какая-то иная подходящая точка. Сам срок «полугода», правда, фигурирует в моих расчётах с большим люфтом: в 2025-м аналогичный пролог растянулся ближе к девяти месяцам и в фланговый манёвр так и не сконвертировался.
Глубина: тысяча километров до целей
Параллельно идёт совсем другая линия боевых действий. С сентября 2024 года Россия резко нарастила применение ударных БПЛА: «Герани-2», а также более новой версии «Герань-3» с реактивным двигателем. По западным оценкам, среднее число пусков в неделю выросло примерно с 75 до 900 за полгода; за 2025 год, по тем же данным, запущено более 50 тыс. таких аппаратов. Министерство обороны РФ конкретных цифр производства и применения не публикует, но в ежедневных сводках регулярно фигурируют удары по «объектам энергетической инфраструктуры, обеспечивающим работу украинского военно-промышленного комплекса», и по местам базирования украинских БПЛА. Серии в 100–200 аппаратов за ночь, иногда вместе с крылатыми и баллистическими ракетами, стали рутиной. Логика проста: каждая сбитая «Герань» обходится Украине и её партнёрам кратно дороже, чем сам аппарат, и в долгую такая асимметрия должна работать на изнашивание украинской ПВО.
В обратную сторону летит другое. По оценкам ISW, только за апрель 2026-го украинские силы нанесли не менее 18 ударов по объектам российской нефтяной отрасли и свыше 40 – по военным объектам, охватив не менее 19 субъектов федерации. География: от Подмосковья до Челябинской и Свердловской областей; балтийские порты Усть-Луга и Приморск; черноморские терминалы Туапсе и Новороссийск. По данным региональных оперативных штабов, в большинстве эпизодов БПЛА уничтожались системами ПВО, последствиями становились падение обломков и локальные пожары; вместе с тем Минэнерго в течение апреля сообщало о временном выводе из работы ряда установок на отдельных предприятиях. По отраслевым отчётам (S&P Global, Reuters со ссылкой на источники в отрасли), в пиковые моменты кампания затрагивала до 400 тыс. баррелей суточной нефтепереработки; эту цифру официальные российские источники не подтверждают и не комментируют.
Это и есть вторая линия боевых действий. Здесь нужно говорить прямо: тактически она ведётся не в нашу пользу. Украинская сторона демонстрирует качественное преимущество в дронах: в номенклатуре, частоты циклов, интеграции с разведкой, дальности. Россия отвечает массой и масштабом производства, качественный разрыв сохраняется.
Дальше всё зависит от динамики. Если разрыв стабилизируется на нынешнем уровне, российская масса даёт паритет: украинские удары наносят ущерб, но не критический, российские изнашивают украинскую энергетику и ПВО медленнее, чем хотелось бы, но систематически. Это рабочая конфигурация для долгой кампании. Если же разрыв продолжит расти (а технологический цикл у Украины короче за счёт меньшего размера производственных цепочек и более тесной связки разработчиков с фронтом), то к зиме 2026/27 удары по российской нефтепереработке могут перестать быть отдельными эпизодами и превратиться в постоянный фон экспортных доходов и внутреннего топливного рынка. Тогда это уже разряд «нетерпимо», и решать задачу придётся до того, как она вырастет. Честно говоря, в эту сторону я смотрю с наибольшей тревогой: уверенности, что догнать получится, у меня нет.
Если отступить на шаг и посмотреть на происходящее без оперативной лупы, видно вот что. «Прозрачное поле» отменило классическое разделение тыла и фронта, впервые с эпохи стратегических бомбардировок Второй мировой. Но логика принципиально иная. Там были тысячи бомбардировщиков стоимостью в годовой бюджет небольшой страны, экипажи по десять человек, сложнейшая координация. Здесь – аппарат за десять тысяч долларов, оператор в подвале за полторы тысячи километров, заход на цель, которую полвека считали глубоким тылом. Карта боевых действий, на которой штаб видел «свою» и «чужую» сторону, стала проницаемой в обе стороны. К этому пока не привыкли ни военные, ни общества - ни наше, ни украинское.
Москва, Казань, Екатеринбург перестали быть глубоким тылом не в военном смысле: поражение единичных объектов не меняет хода кампании. В смысле общественного восприятия перестали полностью. И это, возможно, более серьёзный сдвиг, чем сами по себе разрушения; впрочем, его последствия будут видны не на этой кампании.
Сложение, а не сумма
Западные аналитические центры разбирают российскую кампанию по направлениям и приходят к закономерному выводу: нигде нет прорыва. На Донбассе застряли под Константиновкой. На севере, под Сумами и под Харьковом, не видно развёртывания крупной ударной группировки. На юге, под Гуляйполем, локальные подвижки в обе стороны без оперативного результата. Каждое направление в отдельности – топтание.
Логика разбора корректна. Но она пропускает то, что российская кампания и не строилась на прорыве в одной точке. Она строится на сложении давлений.
Северные направления заставляют Киев держать там значительные силы: для полноценного фронта нет ни группировки, ни систематической воздушной кампании по украинской логистике. Южный фронт сковывает ВСУ необходимостью защищать возможный плацдарм для контрнаступления на Мелитополь. Удары по нефтепереработке постепенно перестраивают украинский топливный рынок и повышают стоимость каждого следующего месяца боевых действий. Демонстративные ходы по стратегическим вооружениям (заявления Президента 12 мая о «Сармате», «Орешнике», «Посейдоне») заставляют западные столицы рассчитывать каждое решение по поставкам с поправкой на эскалационный риск. По крайней мере, такова их функция в замысле; работает ли это на практике – отдельный вопрос, на который у меня устойчивого ответа нет.
Отдельный сюжет – заявление пресс-секретаря Президента 13 мая о выводе ВСУ из четырёх регионов как условии переговоров. На поверхности это ресурс: максималистская позиция фиксирует переговорную рамку и не даёт оппоненту нащупать пространство уступок. Но та же рамка работает в обратную сторону. Объявленные публично условия не отыгрываются назад без потери лица, а конвертация этих условий в военный результат (установление контроля над всеми четырьмя регионами в их конституционных границах) выходит далеко за пределы текущих темпов кампании.
Что предстоит к осени
Ближайшие месяцы упираются в три неразвязанных вопроса, и они между собой не равноценны.
Главный – конвертировать давление на поясе крепостей, копившееся с зимы, в оперативный результат. Штурмовать Краматорск и Славянск в лоб никто, видимо, и не собирается; рабочий вариант – фланговый манёвр в районе Доброполья или западнее агломерации, который создаст угрозу полуокружения без входа в наиболее укреплённые городские массивы. Замысел не новый, в 2025-м он не реализовался. Возврат к нему требует концентрации сил, которую трудно собрать, не ослабив другие участки, и именно эта дилемма, на мой взгляд, главное узкое место кампании.
Параллельно надо догонять Украину по дроновой составляющей. Догнать по качеству самих аппаратов на горизонте одной кампании невозможно; речь о другом, о плотности прикрытия НПЗ и энергетики. Задача публично не обсуждается, но критическая: каждая успешная серия украинских ударов по нефтепереработке – это месяц переговорной позиции, утраченный без боя.
И всё это без расширения мобилизации. Текущая модель пополнения войск через военную службу по контракту, выплаты и региональные программы работает; её преимущество в отсутствии политической турбулентности, ограничение в том, что она не позволяет создать стратегический резерв сверх восполнения потерь. Любая попытка решительной операции упирается в этот лимит, и других реалистичных лимитов на горизонте до зимы у российского планирования, кажется, нет.
Ни один из вопросов не закрыт. Реалистичный сценарий лета и осени – попытка перевести давление, набираемое месяцами, в положение, удобное для зимней фазы. Получится не у всех и не во всём; что именно не получится, мы узнаем по факту.
Группа под Константиновкой к рассвету окопается в углу поля. БПЛА над Поволжьем домой не полетит, он одноразовый. К ноябрю станет понятно.
Информация