Как рождалась легенда об «ударе в спину». Миф, сочинённый генералами
Миф о том, что Германию погубило не поражение, а революция и «предательство тыла», был не выдуман задним числом. Его сочинила сама военная верхушка - ещё до Компьена. История этой легенды, заодно история того, как политические мифы создаются, занимают пустые места и переживают своих авторов.
Совещание в Спа
29 сентября 1918 года в бельгийском Спа, в здании штаба Верховного командования (Oberste Heeresleitung, OHL), первый генерал-квартирмейстер Эрих Людендорф объявил кайзеру, канцлеру Гертлингу и статс-секретарю иностранных дел Паулю фон Хинце: продолжать войну невозможно, нужно немедленно искать перемирия. Несколькими днями позже кайзер Вильгельм II согласился на преобразование империи в парламентскую монархию и передал право подписать капитуляцию гражданскому кабинету принца Макса Баденского, наследного принца Бадена, либерального аристократа, известного перед войной как сторонник конституционных реформ. Главой делегации, поставившей подпись под Компьенским перемирием 11 ноября 1918 года, станет Маттиас Эрцбергер - депутат Центристской партии, политик, ещё в 1917 году публично потребовавший мира без аннексий. Через три года, в августе 1921 года, его убьют боевики правой террористической организации „Консул“. Но это уже сюжет второй части.
Эрих Людендорф (1865–1937), немецкий военный и политический деятель, идеолог германского империализма
С военной точки зрения это был запоздалый, но трезвый шаг. С политической – первый шаг к тому, что станет легендой об «ударе в спину». Армия отходила в тень. Политикам доставалась роль, в которой спасать было уже нечего, а отвечать предстояло за всё.
Военный крах за фасадом «непобеждённой армии»
Чтобы понять, как из реального поражения 1918 года выросла легенда о «непобеждённой армии», нужно вернуться к самим военным событиям. 21 марта 1918 года германские войска начали наступление «Михаэль», крупнейшую операцию весеннего наступления 1918 года, известного в немецкой историографии как Kaiserschlacht. После Брест-Литовского мира Германия получила возможность перебросить часть сил с Восточного фронта и попыталась использовать кратковременное численное преимущество до подхода американских войск.
Немецкие солдаты во время «Весеннего наступления» (также известного как «Операция Михаэль») на Сомме во Франции в марте 1918 года
Первые недели принесли тактический успех: британский фронт был прорван, германские дивизии продвинулись на десятки километров. Стратегического результата, однако, не было. Серия наступлений («Михаэль», «Жоржетта», «Блюхер-Йорк», «Гнейзенау») выматывала ударные части и разрывала коммуникации, не выводя противника из войны. В июле 1918 года последнее крупное наступление на Марне было остановлено. 8 августа под Амьеном союзники перешли в общее контрнаступление; именно этот день Людендорф позднее назвал «чёрным днём германской армии».
С августа до ноября германские войска отступали почти непрерывно. В сентябре была прорвана линия Гинденбурга, система укреплений, считавшаяся основой обороны на Западе. Параллельно нарастало внутреннее разложение: учащались дезертирства, массовые сдачи в плен, отказы выполнять приказы. Морская блокада довела продовольственный кризис до острой стадии; солдат на фронте знал, что в тылу голодают его близкие, а перед ним свежие американские дивизии и непрерывный поток снабжения противника.
Современная историография (Герд Крумайх, Вольфрам Ветте) говорит о коллапсе. Не о «предательстве», не об «ударе в спину». О том, что армия выдохлась: стратегические просчёты OHL, ресурсное превосходство Антанты, моральный надлом. Внешняя картина при этом была противоречивой: к ноябрю фронт ещё проходил по территории Франции и Бельгии, отступление шло организованно, отдельные части ещё держали оборону. Внешне это выглядело как организованное отступление по чужой земле без паники. На деле армию гнали к границам, и держаться там было уже нечем.
Решение в Спа и манёвр с ответственностью
Чтобы понять масштаб этого манёвра, нужно знать его исходную позицию. С августа 1916 года, когда Пауль фон Гинденбург и Эрих Людендорф возглавили ОГК, в Германии установилось то, что историки называют „тихой диктатурой“: военная верхушка фактически руководила и фронтом, и тылом, и экономикой, и внешней политикой. Канцлеры менялись, рейхстаг сохранял церемониальные полномочия, кайзер всё чаще соглашался с решениями штаба. Парламентские партии в этой системе были оттеснены на периферию. В конце сентября 1918 года ОГК добровольно вернула им власть - ровно в тот момент, когда её предстояло использовать для подписи под капитуляцией.
Пауль фон Гинденбург, немецкий военный и государственный деятель
К концу сентября 1918 года это понимание оформилось внутри самой OHL. Совещание в Спа 29 сентября стало точкой, в которой военная необходимость соединилась с политическим расчётом. Людендорф потребовал немедленного обращения к президенту США Вудро Вильсону с просьбой о перемирии. Одновременно OHL поддержала переход к парламентскому правительству с участием партий рейхстага, включая социал-демократов; эта инициатива была одобрена кайзером и оформлена кабинетом Макса Баденского. Формально речь шла о соответствии «Четырнадцати пунктам» Вильсона, требовавшим демократизации Германии. Фактически ответственность за капитуляцию ложилась на гражданское руководство, а не на тех, кто привёл страну к военному краху.
Уже в октябре эта схема дала первый сбой и одновременно подтвердила свою логику. Получив первые жёсткие ответы союзников, Людендорф резко переменил позицию: условия неприемлемы, надо продолжать борьбу. Кабинет Макса Баденского отказался следовать за этим разворотом. 26 октября 1918 года Людендорф подал в отставку; кайзер немедленно её принял. Бывший первый генерал-квартирмейстер освободился от служебной дисциплины ровно тогда, когда дальше воевали уже не на фронте, а в газетах и мемуарах – за то, кого назначат виноватым.
Эта последовательность важна для понимания того, как складывалась легенда. «Революционное» правительство ничего не решало: оно подписывало то, что в Спа было признано безвыходным месяцем раньше. Революция в Киле и Берлине ещё не началась; о социал-демократах в роли «могильщиков» империи говорить было рано. Тем не менее уже в эти недели в среде офицеров и близких к ним публицистов начала складываться формула: армия сделала всё возможное, мир подписан правительством, страна теряет империю, значит, виноваты те, кто оказался у руля в момент капитуляции. Имена и образы подставят позже: Эберт, Шейдеман, «ноябрьские преступники», кинжал в спине.
До термина: словарь предательства тыла
Сама метафора удара кинжалом в спину к осени 1918 года ещё не стала политическим лозунгом, но материал для неё накапливался все военные годы. С 1914 года в Германии действовал «гражданский мир» (Burgfrieden), негласное соглашение партий и профсоюзов о приостановке внутренних конфликтов ради войны. По мере роста потерь, продовольственного дефицита и усталости он распадался. К 1917–1918 годам забастовки в военной промышленности, особенно в Берлине и Лейпциге, стали обычным явлением; усиливалась социалистическая и пацифистская агитация; расширялся чёрный рынок.
Консервативные и правонационалистические круги (офицеры генштаба, часть аристократии и духовенства, националистическая публицистика) воспринимали эти явления как подрыв «национального единства». Виновниками назначали социал-демократов, профсоюзы, либеральную прессу и, в русле традиционного антисемитизма, «еврейских спекулянтов». Революция 1917 года в России превратила антибольшевизм в дополнительный источник страха: любая стачка могла быть истолкована как первый шаг к «русскому сценарию».
3 февраля 1918 года в Берлине придворный проповедник Бруно Дёринг произнёс проповедь, в которой говорил о «предательстве» (Verrat) на родине, мешающем военным усилиям. Слово Dolchstoß там ещё не звучало: историк Борис Барт справедливо отмечал, что у Дёринга присутствует мотив будущей легенды, но не её формула. Между тем именно этот мотив, образ невидимого врага, разлагающего тыл, постепенно превращался в общее место правой публицистики.
Существенно и то, что фронтовое сознание само по себе оказалось восприимчиво к подобным объяснениям. Солдаты последних военных лет жили в обстановке слухов о забастовках и спекуляции; реальные тяготы тыла часто превращались в их восприятии в равнодушие и эгоизм гражданских. Чувство «мы воюем, они саботируют» возникало стихийно. Превратить его в политическую программу должны были уже другие люди, и на это им потребовался ещё год.
Кильское восстание: следствие, а не причина
В конце октября 1918 года, когда переговоры о перемирии шли полным ходом, морское командование (Seekriegsleitung) запланировало последний крупный выход Флота открытого моря против британцев. Замысел не был согласован с правительством и не имел реалистичной военной цели; его внутренней мотивацией оставалась идея «умереть с честью». Для матросов, простоявших большую часть войны на базах, перспектива гибели в безнадёжном сражении накануне мира выглядела как сознательное жертвоприношение.
Демонстрация революционных матросов во время Кильского восстания в Германии
30 октября в Вильгельмсхафене часть экипажей отказалась выходить в море. Командование ответило арестами; это лишь ускорило кризис. 3 ноября в Киле прошла массовая демонстрация матросов и рабочих; присланные на её подавление войска частично перешли на сторону протестующих. К вечеру 4 ноября, по оценкам, около 40 000 матросов, солдат и рабочих контролировали город. Восстание перекинулось на Вильгельмсхафен, Гамбург, Бремен, Росток; к 9 ноября волна дошла до Берлина, где кайзер отрёкся и бежал в Нидерланды. 11 ноября новое правительство подписало перемирие в Компьенском лесу.
Решение о капитуляции, однако, было принято в Спа за месяц до восстания в Киле; армия отступала задолго до того, как первый матрос вышел на демонстрацию. Современная историография рассматривает Ноябрьскую революцию как ускоритель и политическую форму уже состоявшегося краха, а не его источник. Эту четырёхнедельную развязку, от отказа матросов идти в безнадёжный бой до подписи в Компьене, позже растащат на цитаты и плакаты. Именно она попадёт в школьные учебники Веймарской республики и в нацистскую пропаганду. Военный приговор, вынесенный самой OHL в конце сентября, из этой картинки выпадет.
От пивной речи до парламентской трибуны
2 ноября 1918 года в мюнхенском пивном зале Лёвенбройкеллер либеральный политик Эрнст Мюллер-Майнинген, сторонник продолжения войны до выгодного мира, выступал перед собранием против левых, предсказывавших революцию. По его словам, немцы должны держаться на родине, «пока держится фронт», и им следует стыдиться, если они «ударят фронт в спину кинжалом» (den Dolchstoß versetzten). У оратора не было ни легенды, ни концепции, а лишь риторическая фигура, годная как предостережение. Но образ оказался цепким.
В декабре 1918 года швейцарская Neue Zürcher Zeitung пересказала статьи британского генерала Фредерика Мориса о последних месяцах войны под заголовком, использовавшим слово «Dolchstoß». Морис писал о падении боеспособности германской армии и роли революции, но не утверждал, будто армия осталась «непобеждённой» и пала жертвой исключительно внутреннего предательства. Тем не менее именно эта газетная интерпретация стала впоследствии важной опорой для правой публицистики: «английский генерал» якобы подтвердил, что Германию ударили в спину.
К осени 1919 года версия о «предательстве тыла» обзавелась и анекдотическим эпизодом, скоро превратившимся в часть легенды. По распространённому рассказу, во время ужина в Берлине с начальником британской военной миссии Нилом Малькольмом Людендорф долго перечислял виновников поражения: революционеров, забастовщиков, политиков; собеседник уточнил: «So you say you were stabbed in the back?». Подлинность фразы и точность диалога в историографии оспариваются; важно другое: Людендорф сам охотно повторял этот эпизод, превращая случайную реплику британца в нечто вроде внешнего удостоверения для собственной версии.
В том же 1919 году вышли «Мои военные воспоминания» Людендорфа (Meine Kriegserinnerungen 1914–1918), книга, ставшая абсолютным бестселлером военной мемуаристики. К концу года она выдержала четыре переиздания, к середине 1920-х - девять изданий и более 250 000 экземпляров. Книгу быстро перевели на английский, французский, русский и другие языки. В мемуарах Людендорф признавал тяжесть положения 1918 года, но систематически смещал акценты: причины поражения он искал в забастовках, недостаточной поддержке со стороны правительства, падении патриотизма, влиянии социалистической и «еврейско-большевистской» пропаганды.
Параллельно работал ближайший круг. Полковник Макс Бауэр, офицер генштаба и эксперт по артиллерии, в 1919 году опубликовал книгу с тяжеловесным названием «Можно ли было избежать войны, выиграть её или прекратить?». Бауэр формулировал без обиняков: войну Германия проиграла «единственно и исключительно из-за провала родины» (nur und ausschließlich durch das Versagen der Heimat). Виноваты социал-демократы, профсоюзы, демократы, «еврейское влияние». Демократия как таковая объявлялась корнем всех бед. Радикальный антисемитизм и эта политическая программа делают Бауэра и эта политическая программа делают его одним из идеологических предшественников национал-социализма.
К этому набору авторов добавился Карл Хельферих, бывший вице-канцлер, политик Немецкой национальной народной партии. Именно он сыграл ключевую роль в подготовке выступления, которое окончательно ввело легенду в большую политику. По данным публикации Германского исторического института, текст декларации, прочитанной фельдмаршалом Гинденбургом перед парламентской следственной комиссией 18 ноября 1919 года, был подготовлен втроём: Хельферихом, Людендорфом и самим Гинденбургом. В этом документе утверждалось, что германская армия была «предана» революцией и забастовками и что подлинная причина поражения – «поведение родины». Ссылка на «английского генерала» из Neue Zürcher Zeitung придавала версии вид нейтрального внешнего свидетельства.
С этого выступления начинается публичная история Dolchstoßlegende как «официальной» правой версии истории – уже не пивной речи и не строки в мемуарах, а парламентского документа, произнесённого с трибуны от имени национального героя. Реакция была расколотой. Главный печатный орган социал-демократов, Vorwärts, развернул контрпропагандистскую кампанию. В партийной публицистике речь Гинденбурга получила имя «Великая отговорка» (Die große Ausrede), а сама легенда – формулу «заколотый кинжалом фронт» (Die erdolchte Front). Публицисты СДПГ, в том числе Эрих Куттнер и Курт Хайниг, обвиняли генералитет в «организованной самозащите», в попытке переложить вину за собственное военное банкротство на гражданское правительство. С этого момента легенда получила парламентскую трибуну, протокол комиссии и подпись Гинденбурга.
Эстафета
К концу 1919 года у легенды были автор, трибуна и подпись национального героя. Дальше за дело брались Веймар, Мюнхенский путч, националистические союзы, политический террор. И, в перспективе, НСДАП.
Как этот сюжет вошёл в риторику Веймарской республики, как он питал культуру политического террора и насколько естественно стал каркасом нацистской пропаганды, – содержание второй части.
Информация