Как рождалась легенда об «ударе в спину». Сценарий, дочитанный в Нюрнберге
Члены Фрайкора (немецких добровольческих отрядов) с импровизированным бронеавтомобилем во время подавления Спартаковского восстания в Германии
К концу 1919 года легенда получила трибуну, документ и национального гаранта. Дальнейшие двадцать пять лет – история того, как этот сценарий менял исполнителей, оставаясь по существу прежним.
18 ноября 1919 года: зал и пресса
В зале парламентской следственной комиссии фельдмаршал Пауль фон Гинденбург читал подготовленный для него текст показаний с заметным усилием: текст был чужим, длинным, выстроенным под публичную трибуну, а не под привычную ему военную сжатость. Голос фельдмаршала, привыкшего к рапорту, звучал как обвинительная речь. Депутаты левого крыла слушали молча; правые перебивали аплодисментами; стенографы зафиксировали ссылку на слова английского генерала (как принято считать, сэра Нила Малколма) о том, что германская армия была «ударена в спину».
Утренние газеты разошлись по двум полюсам. Националистическая пресса вынесла фразу о предательстве тыла на первые полосы и сделала её заголовком. Социал-демократический Vorwärts открыл серию материалов под общим направлением, которое в партийной публицистике закрепилось как «Великая отговорка» (Die große Ausrede): редакция настаивала, что генералитет занимается «организованной самозащитой», перекладывая вину за военное поражение на гражданское правительство. Эти две интерпретации не встретились ни в одной аудитории. Они существовали параллельно и параллельно работали со своими читателями.
«Ноябрьские преступники» и Версаль
Версальский договор, подписанный 28 июня 1919 года, лёг на готовую почву. Статья 231, возлагавшая на Германию и её союзников ответственность за развязывание войны, и последующие положения о репарациях, демилитаризации и территориальных потерях воспринимались большинством немцев как несправедливые. Сам по себе этот шок ещё не предопределял интерпретацию. Интерпретацию предложила Dolchstoßlegende: если армия не была побеждена, а капитуляцию подписали «свои», то весь договор оказывался продуктом предательства, собственного, внутреннего, имеющего имена и адреса.
Из этой логики следовал политический термин, который правые довели до автоматизма: «ноябрьские преступники» (Novemberverbrecher). В него последовательно записывали социал-демократов, политиков Центра, либералов, всех, кто был причастен к перемирию, провозглашению республики и подписанию Версаля. Ярлык работал как маркер принадлежности к лагерю, которому отказано в национальной легитимности; конкретный поступок при этом был необязателен, хватало биографии.
Уличные бои во время одной из берлинских забастовок, 1919 год
Особенно показательно поведение тех, кто реально принимал решения. Фельдмаршал Гинденбург, требовавший в Спа немедленного перемирия, в 1919 году выступал свидетелем «предательства». Бывший генерал-квартирмейстер Эрих Людендорф, чьи колебания в октябре 1918 года поставили кабинет Макса Баденского перед фактом военного краха, в мемуарах подавал себя как защитника фронта от тыла. Эта инверсия – главный риторический приём легенды: люди, отдавшие политическое решение в чужие руки, потом требовали с исполнителей моральной ответственности за результат.
Фрайкоры и лицензия на убийство
Между 1919 и 1923 годами на территории Германии действовали сотни полувоенных формирований – фрайкоров, собранных в основном из демобилизованных офицеров и солдат, не нашедших себя в мирной жизни. Подавление Спартакистского восстания в Берлине в январе 1919 года велось совместно: фрайкорами и регулярными частями, по распоряжению Густава Носке, тогдашнего народного уполномоченного, отвечавшего за военные вопросы в правительстве Эберта. Именно в ходе этого подавления, 15 января 1919 года, фрайкоровскими офицерами были убиты Роза Люксембург и Карл Либкнехт; этот эпизод через несколько месяцев станет для коммунистов отправной точкой собственного контрмифа. Весной того же года, уже как рейхсминистр рейхсвера, Носке политически санкционировал подавление Баварской советской республики, снова совместными силами фрайкоров и рейхсвера. Парадокс положения был очевиден современникам: правительство республики использовало для защиты от левого восстания силы, чья политическая лояльность принадлежала её правым противникам. Идеологически фрайкоры действовали в рамках совершенно иной картины мира, чем нанимавшее их правительство.
Строй немецких солдат, предположительно периода фрайкоров (Freikorps) после Первой мировой войны или ранней Рейхсвера
Логика легенды превращала любого левого политика, забастовщика или функционера в одного из тех, кто «ударил армию в спину». Революция и Версаль уравнивались с государственной изменой; противник определялся не партийной программой, а ролью в ноябрьских событиях. Из этого следовал практический вывод: «ноябрьский преступник» – изменник, с которым возможен только приговор; дискуссия снималась с повестки.
Прямое продолжение этой логики – серия политических убийств начала 1920-х. 26 августа 1921 года близ курортного городка Грисбах в Шварцвальде боевики правой «Организации Консул» застрелили Маттиаса Эрцбергера, политика Центра, подписавшего перемирие в Компьене. Для убийц это была казнь по списку: Эрцбергер числился в нём одной из ключевых фигур, и подпись под Компьенским перемирием служила не столько поводом, сколько строкой в обвинительном заключении, которое они уже вынесли. 24 июня 1922 года та же группа застрелила в Берлине министра иностранных дел Вальтера Ратенау, промышленника, либерала, еврея, символически собиравшего в себе все «вины», которые легенда приписывала Веймару разом.
Убийства не были маргинальными эксцессами. Похороны Ратенау собрали сотни тысяч человек; правые газеты осторожно дистанцировались от убийц, но не отказывались от риторики, которая делала такие убийства мыслимыми. Республика приняла «Закон о защите республики» (июль 1922), однако судебная практика по делам правых террористов оставалась мягче, чем по делам левых, что известно по статистике приговоров, собранной Эмилем Гумбелем тогда же. В этом смысле легенда работала как объяснение прошлого и одновременно как разрешение на распоряжение будущим.
Республика без своего мифа
У Веймарской республики были министерства, флаг, бюджет и армия, но не было того, что обычно делает государство своим в глазах подданных, – общей истории про самоё себя. У монархии такие истории были: корона, армия, фельдмаршал, империя. У большевиков по другую сторону границы был свой полнокровный миф: революция, рабочий класс, мировая история. Чёрно-красно-золотой флаг 1848 года, ассоциированный с либеральной революцией, для значительной части населения оставался «флагом проигравших».
Попытка создать живую республиканскую символику предпринималась. В 1924 году была основана организация «Рейхсбаннер Чёрно-Красно-Золотой» (Reichsbanner Schwarz-Rot-Gold) – массовое объединение ветеранов и сторонников республики, преимущественно вокруг СДПГ, с участием Центра и леволиберальной ДДП. Рейхсбаннер организовывал шествия, ритуалы памяти, праздники Конституции, к концу 1920-х насчитывал миллионы участников. Конкурировать с правыми и коммунистическими полувоенными союзами на улице ему удавалось всё хуже; главное же, он защищал республику как форму государства, но не предлагал её как национальную идею. Это разные задачи, и вторую Рейхсбаннер на себя не брал.
Демонстрация Reichsbanner Schwarz-Rot-Gold (Рейхсбаннер «Чёрно-красно-золотой») в Магдебурге, Германия, 22 февраля 1925 года
Социал-демократы, основная опора республики, оказались в роли её защитников по необходимости. Партия, начинавшая век как наследница Маркса, теперь администрировала систему, в которой её собственные программные требования откладывались до лучших времён. Контрнарратив против легенды требовал жёсткой работы с памятью о войне: признания, что война была проиграна по объективным причинам, и одновременно того, что ответственность за её ведение лежит на старых элитах. Эта работа велась в газете Vorwärts и в партийных брошюрах, но не выходила за пределы партийной аудитории.
Историк Детлеф Пойкерт в книге «Веймарская республика» (1987) определял этот разрыв как «кризис классического модерна»: формальные институты демократии существовали, но политическая культура, способная их одушевить, не сложилась. Здесь и видна асимметрия: правые предлагали избирателю миф, республика предлагала ему процедуру. Миф побеждал процедуру по простой причине: он отвечал на запрос, на который процедура не отвечает в принципе.
Контрнарратив слева: «социал-демократы как палачи»
С другой стороны от республики работал ещё один миф, коммунистический. Коммунистическая партия Германии (КПГ), оформившаяся в декабре 1918 года, после убийства Розы Люксембург и Карла Либкнехта фрайкоровскими офицерами в январе 1919 года заняла позицию, по риторической силе сравнимую с правой. Январские убийства стали для КПГ тем же, чем для правых был Компьен: пусковым эпизодом, поверх которого выстраивалась вся последующая интерпретация. В её картине мира главными виновниками поражения революции выступали не «ноябрьские преступники» вообще, а конкретно лидеры СДПГ: Фридрих Эберт, Густав Носке, Филипп Шейдеман, использовавшие фрайкоры против рабочих и тем самым «предавшие революцию».
Этот контрмиф работал в направлении, противоположном правому, но с сопоставимым эффектом: он лишал республику центрального союзника, дискредитируя СДПГ перед её собственной электоральной базой. Поляризованный треугольник, в котором правые называли социал-демократов изменниками нации, а коммунисты – изменниками класса, оставлял СДПГ как главной республиканской партии место политически невозможное. Оба крайних мифа работали на собственную радикализацию и косвенно расчищали пространство для третьего, ещё более радикального наследника.
НСДАП как наследник
Адольф Гитлер вошёл в политику в Мюнхене в 1919–1920 годах, в городе, только что пережившем расправу над Баварской советской республикой, в среде, где Dolchstoßlegende была общим знанием по умолчанию. У Mein Kampf множество идеологических источников: антисемитская публицистика венского периода, расовые теории Хьюстона Стюарта Чемберлена, экономические фантазии Готфрида Федера, общеевропейская традиция расово-биологического мышления конца XIX века. Но в той части книги, что посвящена Первой мировой войне и её «предательству», Гитлер наследует схему Людендорфа почти буквально: армия делала своё дело, тыл предал, виновники имеют имена.
Адольф Гитлер в окружении других участников правых немецких националистических движений в начале 1920-х годов
Радикализация состояла в том, что Гитлер переписал список виновников в расовых терминах. Социал-демократы и коммунисты у Людендорфа и его сотрудника, полковника Макса Бауэра, одного из ранних публицистов легенды, были политическими врагами; у Гитлера они становились инструментами «еврейско-большевистского заговора». Антисемитизм консервативной публицистики 1919 года оставался элементом риторики; в нацистской идеологии он превращался в центральную ось всей картины мира. Революция 1918 года объяснялась действиями определённой этнической группы. Причинно-следственная связь с военным крахом, забастовками или приказом флотского командования о выходе в безнадёжный бой в конце октября 1918 года (Todesfahrt), послужившем толчком к Кильскому восстанию, при этом не отменялась, а попросту вытеснялась.
Эта переработка имела важное практическое следствие. Если виновниками поражения были не политики, которых можно сменить на выборах, а «раса», подлежащая устранению, то и решение проблемы выходило за рамки политики в её обычном смысле. Внешнеполитический реваншизм, расовая чистка и геноцид становились звеньями одной программы, той самой, что начиналась с риторической фигуры в пивной речи 2 ноября 1918 года.
Участники «Пивного путча» в Мюнхене, произошедшего в ноябре 1923 года, перед зданием Народного суда. В центре Гитлер и Людендорф
Людендорф, ещё живой и активный, оказался 8–9 ноября 1923 года рядом с Гитлером на трибуне Пивного путча без всякой особой символической нагрузки, просто потому что их политические маршруты на тот момент совпали. Символическую нагрузку этой сцене придали позднее, и не без оснований.
1945 и миф о «чистом вермахте»
Второе германское поражение, в 1945 году, было гораздо тяжелее первого: страна была оккупирована, разрушена, лишена государственности; масштаб преступлений режима делал невозможным повторение легенды об «ударе в спину» в её прежней форме. Старая схема, однако, оказалась живучей. С 1946 года при Исторической дивизии армии США действовала Operational History (German) Section – программа, в которой бывшие генералы вермахта писали для американских заказчиков аналитические работы о войне на Восточном фронте. Координировал работу бывший начальник Генерального штаба сухопутных войск (ОКХ – Oberkommando des Heeres) Франц Гальдер; за этой структурой в историографии закрепилось имя «группа Гальдера». Стоит оговориться: степень координации в литературе оценивается по-разному, и часть авторов настаивает скорее на сети личных связей, чем на единой программе, но общая картина от этого не меняется.
Результатом стала картина войны, в которой вермахт изображался как профессиональная армия, выполнявшая воинский долг и не причастная к Холокосту и преступлениям СС. Историки Рональд Смелзер и Эдвард Дэвис в книге «Миф о Восточном фронте» (2008) показали, как эта версия через ветеранскую мемуаристику, военно-историческую публицистику и поп-культуру утвердилась в англоязычном мире на десятилетия.
Советские военнопленные, которых немецкие солдаты заставляют рыть собственные могилы перед расстрелом
Логика аргументации повторяла 1919 год почти буквально. Армия чиста; виновны политики и партия. Командование профессионально; ошибки – у политического руководства, навязавшего невыполнимые задачи. Внешний враг «слишком многочислен» и «слишком хорошо снабжён»; внутренний «отнял у фронта победу». Имена и обстоятельства менялись; приём самооправдания оставался тот же, что в 1919 году, вплоть до сходства риторических ходов.
Параллель с 1918–1919 годами здесь функциональная в том смысле, что повторяется не образ, а сам механизм. Институциональная защита офицерского корпуса от ответственности за решения, в которых он участвовал, использует один и тот же набор средств: мемуары, парламентские или квазипарламентские слушания, союз с гражданскими политиками, которым нужен военный авторитет под собственные задачи. Разница в одном: после 1945 года рядом стояли союзники-победители, которые на ранних этапах холодной войны были готовы принять «чистый вермахт» как удобную опору, не настаивая на полной проверке.
Историография и природа мифа
Современный научный консенсус о причинах германского поражения 1918 года устоялся к концу XX века и не предполагает ревизии. Поражение объясняется сочетанием стратегических просчётов Верховного командования сухопутных войск (OHL – Oberste Heeresleitung), ресурсного превосходства Антанты, экономического истощения, морального надлома армии и тыла. Революция и подписание перемирия – не причины, а формы оформления уже состоявшегося военного краха. Тезис о «непобеждённой армии» не выдерживает проверки документами и не поддерживается профессиональной историографией. Здесь, конечно, следовало бы развернуть отдельный разбор отдельных эпизодов: голод зимой 1916/17 года, потери весеннего наступления 1918-го, эффективность блокады, – но для нашей темы важно итоговое: военный результат был предрешён до политических событий ноября.
Интереснее другой вопрос: как именно работала легенда. Историк Ричард Макмастер Хант называл Dolchstoßlegende иррациональным убеждением, имевшим для миллионов силу неоспоримой истины: легенда отвечала на потребность в самоуважении и давала виновника с именем и фамилией, а доказательность тут вообще была ни при чём. В этом смысле она функционировала как политическая религия, предлагая моральную ориентацию, в которой «свои» и «чужие» определялись раз и навсегда. Такая конструкция плохо разрушается аргументами; ослабить её мог только встречный миф сопоставимой силы, а его у Веймара не было.
Финал
29 сентября 1918 года в Спа Людендорф потребовал немедленного перемирия. Дальше – Компьен через семь недель, парламентская трибуна Гинденбурга через год, выстрелы в Эрцбергера и Ратенау в 1921–1922 годах. Канцлерство Гитлера – четырнадцать лет спустя; связь с этим утром в Спа не прямая, но и не воображаемая. После 1945 года, в совершенно новом контексте оккупации и Нюрнбергского процесса, прежний приём самооправдания был воспроизведён ещё раз, в форме мифа о «чистом вермахте».
Эта последовательность не была неизбежной в каждом своём звене: на каждом шаге существовали альтернативы, и многие из них зависели от случайных обстоятельств. Но логика, заданная в Спа, оказалась прочнее своих авторов. Военная верхушка передала политикам ответственность за решение, которое сама признала единственно возможным, а через год начала спрашивать с этих же политиков, почему они согласились. Готовую формулу для такого спроса со временем подобрали другие люди, у которых она зазвучала громче, чем у первых её авторов.
Правый миф, левый миф и пустое место в центре – таким был символический расклад Веймара; и хотя формулировка соблазнительно ровная, реальные пропорции были, конечно, сложнее. Решение, принятое в Спа за полтора месяца до подписи в Компьенском лесу, и риторическая схема, надстроенная над ним позже, – всё это дочитывали в Нюрнберге уже совсем другим составом исполнителей, и при пустом зале на той стороне, где должна была сидеть республика со своей собственной историей про себя.
Информация