Две модели воздушного дронового противоборства: украинский ИИ и российский конвейер
К началу 2026 года украинская промышленность вышла на уровень порядка 150 000–200 000 FPV-дронов в месяц. В строю появились модули ИИ-наведения на последнем участке, роевое программное обеспечение Swarmer, ударные дроны без опоры на спутниковую навигацию. Россия пошла по-другому: лицензионная сборка «Герани», стандартизация боевых частей для FPV, оптоволоконное управление, наращивание серийного выпуска. Дальше речь только про воздушный сегмент; морские дроны и наземные роботизированные платформы требуют отдельного разговора. Получилось два разных ответа на один и тот же вооружённый конфликт, и у каждого свой потолок: про эти потолки в основном и пойдёт речь.
Что значит «новое поколение» и почему этот разговор уместен
Оператор FPV-расчёта в 2024 году вёл дрон до самой цели: глаза в монитор, пальцы на стиках, последние секунды самые нервные, потому что промах означал потерянный аппарат и невыполненную задачу. К концу 2025 года его работа изменилась. Он выводит дрон в район цели, включает бортовой модуль, и дальше аппарат сам удерживает танк в кадре, корректирует траекторию, выбирает кормовую часть или открытый люк. Оператор отпустил стик и просто смотрит, как машина дорабатывает за него. На фронте это называют «наведением на последнем участке», в технической литературе – last-mile AI guidance.
За этой сменой работы оператора стоит сдвиг по четырём параметрам, и они вместе и образуют то, что называют «новым поколением» беспилотных систем: степень автономности и роль бортового ИИ; сетецентрическая интеграция, при которой дрон работает как узел общей сети; помехозащищённость, то есть способность работать при подавлении спутниковой навигации и канала связи; и доступ к элементной базе, прежде всего к современным чипам и оптике.
По первым трём параметрам украинская сторона показала измеримый результат. По украинским и западным отраслевым публикациям, вероятность успешного поражения цели FPV-дроном при включении модуля ИИ-наведения растёт с 30–50 до 70–80 процентов. Насколько эти конкретные проценты верифицируемы, отдельный вопрос; независимых проверок, по сути, нет, но порядок величин фронтовые отчёты обеих сторон подтверждают. Дальность «захвата» цели бортовой системой выросла с нескольких сотен метров до километра и больше. Радиоэлектронное подавление, основанное на глушении канала между оператором и дроном, на этой архитектуре работает плохо: канал уже не нужен, дрон летит сам.
В российской номенклатуре, по данным открытых источников, аналогичные модули в массовой серии пока не зафиксированы: есть демонстрационные образцы, точечные применения, фронтовые публикации о захваченных украинских аппаратах с разобранной начинкой, но массовой серии нет, и отсюда же разговоры про «поколенческий разрыв». Разговоры не беспочвенные, но требующие оговорок, ниже я их сделаю.
Одну оговорку нужно сделать сразу: почему дальше про две стороны речь пойдёт разным языком. Про украинскую модель имеет смысл говорить языком институтов и процедур, про российскую – языком ставок, санкций и стоимости капитала. Дело тут не в перекосе аналитика, а в том, что описывать эти модели одинаковым языком просто не получается, они сами так устроены.
Украинская модель: короткий цикл «фронт – стартап – фронт»
Весной 2024 года украинская компания Swarmer вывела в боевую эксплуатацию программное обеспечение, позволяющее одному оператору задавать задачу группе дронов. Между аппаратами роли распределяет алгоритм: кто ведёт разведку, кто заходит на цель, кто остаётся в резерве. К началу 2026 года, по заявлениям разработчиков, на этой системе отработаны десятки тысяч миссий, и каждая миссия – это данные, на которых модель дообучается.
Сам по себе пример важен меньше, чем то, как устроена украинская модель военных инноваций в целом. Фронтовое подразделение формулирует запрос, допустим, «нужно бить группой по колоннам в условиях плотного глушения». Стартап получает запрос через государственную платформу Brave1, которая работает как маркетплейс военных решений: около двух тысяч компаний, валидация прототипов в ускоренном режиме, прямой выход на конечных пользователей. Прототип уходит на фронт за недели; для обычной оборонки такой темп немыслим, там счёт идёт на годы. Боевое применение даёт обратную связь: видеозаписи, отчёты, потери. Стартап перерабатывает изделие, и цикл повторяется заново.
Объём накопленных данных в этой системе – её ключевой ресурс. По оценкам западных журналистов, общий хронометраж видеозаписей с украинских дронов измеряется десятилетиями непрерывного просмотра. На этих массивах обучаются модели компьютерного зрения, и каждая новая итерация работает лучше предыдущей.
Результат проявляется и в номенклатуре. К 2025–2026 годам в украинском арсенале появились ударные дроны типа «Марсианин» с навигацией без спутникового сигнала, с малошумным двигателем, с распознаванием целей через оптико-электронные системы. Появились ИИ-турели для защиты от российских FPV с оптоволоконным управлением – задача, которую средствами РЭБ решить нельзя в принципе, потому что канал управления физический. Появилась и локализация производства: украинские двигатели, контроллеры, оптика. Не полная (критические компоненты по-прежнему идут извне), но достаточная, чтобы снизить зависимость от одного китайского поставщика.
Институциональная аналогия здесь – израильская модель военных стартапов. Совпадает главное: государство-заказчик с коротким циклом валидации, фронт как испытательный полигон, частный сектор как основной разработчик. Где аналогия перестаёт работать, тоже видно: Израиль выстраивал эту систему десятилетиями в условиях мирного времени и регулярных коротких конфликтов, а Украина прошла тот же путь за три года в условиях экзистенциального кризиса. Это даёт скорость, но порождает и хрупкость.
150 000–200 000 FPV в месяц – цифра, которая выглядит абстрактной, пока не перевести её в качественное измерение. Это объём, при котором FPV перестаёт быть штучным изделием и становится расходником, как мина или ручная граната. По ряду задач огневого поражения (против отдельной техники, расчётов, укрытий) FPV работает эффективнее гаубицы по соотношению цены к результату; в задачах площадного поражения сопоставления нет, это просто разные классы. Но в части задач, где гаубица и дрон конкурируют, цифра меняет саму логику огневого поражения.
Структурные риски украинской модели в западной аналитике обычно разбирают мягче, чем российские, и из-за этого они кажутся меньше, чем есть. При ближайшем рассмотрении риски сопоставимы по глубине. Финансовый: производство держится на западных пакетах поддержки, и при их сокращении производственный темп падает напрямую, без амортизирующего лага. Компонентный: чипы, оптика, часть моторов идут из Китая и с Тайваня; режим доступа у Украины пока благоприятный, но структурно зависимость та же, что у российской стороны. Кадровый: лучшие инженеры украинских стартапов получают предложения из ЕС и США, и отток уже фиксируется отраслевыми обзорами. Конверсионный: индустрия выстроена под военный заказ, мирное применение для большинства FPV-производителей не просматривается, и после завершения активной фазы конфликта сектор столкнётся с обвалом спроса.
И организационный, может быть, самый коварный: Brave1 живёт в режиме военного времени с ускоренными процедурами, и его судьба после окончания активной фазы конфликта неочевидна. Возможен сценарий, в котором короткий цикл «фронт – стартап – фронт» закроется сам собой с возвратом к стандартным закупочным регламентам; возможен и обратный, при котором военный режим закупок законсервируется как новая норма. Какой из сценариев реализуется, зависит не от технологии, а от политических решений, и заранее предсказать это нельзя. «Дроновая сверхдержава», как Украину называют в западной прессе, держится на одновременной работе всех пяти условий, и просядет любое – просядет вся конструкция.
Российская модель: тираж, стандарт и индустриальная отработка
В Алабуге собирают «Герань». По подсчётам американского Института науки и международной безопасности, к середине 2024 года в ходе СВО было применено более шести тысяч аппаратов этого семейства. К началу 2026 года, по открытым данным, цифра кратно выше. По оценкам Института изучения войны, не подтверждённым Министерством обороны РФ, совокупное число применённых «Гераней» к этому моменту сопоставимо с суммарным расходом «Калибра» и Х-101 за предшествующий период СВО. Сравнение здесь чисто количественное: по боевой нагрузке, точности и стоимости поражения цели «Герань» и крылатая ракета остаются разными классами оружия. Но по частоте применения дрон занял ту нишу, которую раньше занимала ракета, и это меняет логику воздушной кампании независимо от того, что одна «Герань» уступает одному «Калибру» по поражающим характеристикам.
Параллельно идёт стандартизация боевых частей для FPV. Боеприпас «Капля» – формируемое ударное ядро (Explosively Formed Penetrator, EFP), пробивающее свыше 100 миллиметров стальной брони по верхней проекции. Осколочные боевые части единой номенклатуры. Термобарические. Всё это на одних и тех же FPV-платформах, с унифицированными креплениями и единым обучением операторов. Логистика тоже унифицирована: цех, склад, расчёт, типовые контейнеры, типовые партии. По сути, дроновая номенклатура устроена так же, как когда-то стрелковый боекомплект, со всеми плюсами унификации и со всеми её ограничениями.
Оптоволоконные FPV – отдельная история. Дальность свыше 30 километров, неуязвимость к РЭБ (канал управления физический, глушить нечего), ограничение – длина кабеля и привязка к траектории. Решение здесь чисто инженерное, без всякого бортового ИИ: проблему глушения обходят медным проводом. По оценке Института изучения войны, российские дроновые удары к 2025 году достигают эффектов, которые в классической доктрине называют battlefield air interdiction, то есть поражение тыловых порядков и логистики противника. Раньше это была задача авиации. Теперь её выполняет дрон, причём без господства в воздухе.
За этим выбором стоит обычная экономика, хотя в публицистике её часто маскируют под идеологию. Современный ИИ-чип – это либо TSMC, либо Samsung, либо американские производители, и все три источника закрыты. Серые схемы поставок работают, но дают штучные партии по кратной цене, и массовый ИИ-модуль на этом не собрать, я уж не говорю про обновляемый.
Ключевая ставка Центрального банка России, доведённая к концу 2024 года до 21 процента и удерживавшаяся в районе 16–18 процентов на протяжении многих месяцев, делает ситуацию ещё жёстче. При такой стоимости коммерческого кредита оборонное R&D с горизонтом окупаемости в три-пять лет окупается только при прямом государственном финансировании. Частный капитал в такие проекты не идёт, он идёт туда, где цикл короче: массовый дрон с известной конструкцией, конвейер, госзаказ, понятная маржа. По-своему рациональное поведение, кстати, если смотреть из бухгалтерии конкретного завода.
Параллель с советской традицией работает в одном ключевом пункте. Т-34 не был лучшим танком на поле боя: по бронированию, оптике, эргономике он уступал немецким машинам последующих лет. Но он был технологичен в производстве, и его можно было делать тысячами. То же самое с автоматом Калашникова относительно западных образцов 1950-х: проще, грубее, надёжнее, дешевле. Российский подход к дронам наследует ту же логику: приоритет производственной отработки над качественным превосходством штучного образца. У этой параллели есть и предел: советская индустриализация шла в мирное время и без санкций на элементную базу, а сейчас та же логика воспроизводится в условиях, для неё не предназначенных. Получится ли, заранее сказать нельзя.
Зависимость от китайских комплектующих – структурный риск, который никуда не делся. Социальная мобилизация через школьные кружки беспилотников и сборочные практики в Алабуге даёт операторов и сборщиков, но не инженерные кадры, способные разрабатывать ИИ-модули собственной архитектуры. И отставание в ИИ-наведении на массовой серии – это факт, который, по сведениям, циркулирующим в отраслевых и фронтовых публикациях обеих сторон, признают и российские специалисты. Лозунг «догоним и перегоним» здесь работает плохо: сокращать отрыв пришлось бы в условиях, которые сами по себе делают это сокращение затруднительным; то есть либо меняются условия, либо лозунг остаётся лозунгом.
Экономика и потолки: где упрётся каждая модель
В сентябре 2025 года Министерство финансов России свёрстало бюджет на следующий год. По оценкам Стокгольмского института исследований проблем мира (SIPRI), военные расходы 2025 года составили около 16 триллионов рублей, порядка 7,5 процента ВВП. Бюджет 2026 года формально снижает эту цифру до 14,9 триллиона (6,3 процента), но аналитики единодушны: значительная часть статей засекречена, и формальное снижение во многом бухгалтерское. Перераспределение идёт внутри самого военного блока, между его статьями, а не из военного в гражданское, и дроновый выбор объясняется именно этим.
При ключевой ставке 21 процент длинный R&D-проект становится непозволительной роскошью. Цикл от прототипа до серии в три-пять лет означает, что за время разработки стоимость капитала удвоит цену изделия. В этих условиях рациональный выбор – короткий цикл, известная технология, быстрый боевой выход на рубль. Массовый FPV со стандартизированной боевой частью этот выход даёт; сложный ИИ-проект уже нет, и инвестора в него внутри страны не найти.
Формулу «стагнация инноваций» закрепил отчёт Chatham House по российскому ВПК, опубликованный летом 2025 года. При разборе она оказывается неточной: российские разработки в этом сегменте, судя по открытым данным, не остановлены, а замедлены и переориентированы на короткий цикл. Качественное отставание в ИИ-сегменте признать необходимо, но описывать его в категориях «застряли» значит подменять анализ публицистикой.
Параллель с 1915 годом здесь точная. Тогда новые средства поражения (пулемёт, колючая проволока, тяжёлая артиллерия) насытили поле боя до состояния, в котором манёвр стал невозможен, и фронт замер на годы, а тупик растянулся почти до конца войны. Сейчас то же происходит с дронами, и происходит с обеих сторон. Украинский ИИ-наводящийся FPV и российская «Герань» делают одно и то же на разной технологической базе: запирают пространство, делают перемещение по нему смертельно опасным. И в этом главный парадокс «нового поколения»: качественный разрыв между двумя моделями есть, а фронт от этого не сдвинулся ни на одну, ни на другую сторону.
При этом тупик 1915–1918 годов был всё-таки прорван – не лобовой атакой и не количественным наращиванием артиллерии, а сбоку: танк, штурмовые группы, тактика глубокого боя, оперативное искусство. Прорыв пришёл из направления, которого сама логика тупика не предполагала. Применительно к нынешнему дроновому противоборству аналогом такого «бокового» решения могут стать массовый контрдрон, наземная роботизация под дроновым прикрытием, новые средства электромагнитного и оптического подавления, изменение тактики на уровне общевойскового боя. Что из этого сработает, вопрос ближайших двух-трёх лет. «Дрон не умеет брать пространство» – диагноз сегодняшнего дня, и неизвестно, на сколько лет он останется в силе.
Перед нами две разные модели вооружённого противоборства, и спор тут не про то, кто прогрессивнее. Украинская работает через короткий инновационный цикл, ИИ и сетевую интеграцию; российская – через тираж, стандарт и индустриальную отработку. К началу 2026 года обе упёрлись в один и тот же потолок: дрон умеет запирать пространство и пока не умеет его брать. Возможно, через несколько лет это изменится, но речь именно про «возможно», и сегодняшний расклад другой.
Информация