Роскошь собственного прошлого
Спор о наименовании одной воинской части обнажил правило, которое в коалиционных войнах обычно молчит: суверенитет над собственной памятью оказывается первой роскошью, от которой приходится отказываться зависимому союзнику.
История знает мало вещей коварнее, чем символический жест, рассчитанный на внутреннего зрителя и случайно увиденный соседом. Президентский указ, присвоивший элитному подразделению украинского спецназа почётное наименование «імені Героїв УПА» (организация признана экстремистской и запрещена в РФ), задумывался как обращение внутрь: к собственному обществу, к фронту, к той части национального чувства, которая ищет в прошлом опору для настоящего. Получился же международный кризис, в котором Варшава вызывает посла, премьер говорит о незаживших ранах Волыни, а президент Польши грозит лишить украинского коллегу высшей государственной награды.
Напомню очевидное, что теряется за остротой момента. УПА в украинском и польском сознании — по сути два разных образа, которым досталось одно имя. Для значительной части украинского общества, прежде всего западного, за этой аббревиатурой закреплён образ антисоветского вооружённого подполья, символ, который нынешняя Украина встраивает в свой рассказ о борьбе с Москвой. Для поляка, особенно с корнями на юго‑востоке, то же сочетание букв означает Волынь: десятки тысяч убитых мирных жителей в 1943–1944 годах, сожжённые деревни, насилие, которое польский парламент квалифицировал как геноцид. Два народа смотрят на одну аббревиатуру и видят разное. Факты-то как раз известны. Спор идёт о другом: чья боль занимает в общей картине больше места.
Память, у которой нет общего знаменателя
Украинская политика памяти после 2014 года развивалась по понятной логике. Государству, ведущему конфронтацию с Россией, требовался пантеон сопротивления, фигуры, в которых нынешний солдат мог бы узнать предшественника. УПА на эту роль годилась идеально: она воевала против Москвы, и этого для нового пантеона было достаточно. То, что в той же биографии есть и Волынь, для украинского массового сознания осталось на периферии: память освещает своё и оставляет в тени чужую боль. Так устроена любая национальная память, не только украинская.
Польская устроена ровно так же — и потому несовместима. Для Варшавы Волынь стоит в одном ряду с Катынью: травма, вокруг которой выстроены институты, дни памяти, эксгумации, школьные программы. Героизация УПА на государственном уровне читается здесь буквально: чествуют тех, кого потомки жертв считают организаторами резни. Никакое уточнение про «борьбу против имперской политики Москвы» этого взгляда не сдвигает. Дело не в Москве: у поляков счёт по Волыни.
Тем показательнее реакция украинского МИД, объяснившего, что инициатива исходила от самих военных, что обидеть поляков никто не хотел, что борьба УПА символизирует исключительно сопротивление России. Всё это, вероятно, правда. И всё это бьёт мимо. Поляку, у которого Волынь в семейной истории, безразлично, против кого УПА воевала на главном фронте; для него существенно, что она что она делала на обочине этой борьбы. Объяснение, выстроенное изнутри своей версии истории, не утешает того, кто живёт в другой. Это и есть глухота памяти. Не злой умысел: просто человек слышит своё и не различает того, что говорит сосед.
Кто и за что благодарен
Тут возникает аргумент, который придётся разобрать отдельно, — он отравляет весь сюжет. Украинская сторона напоминает: мы защищаем не только себя, но и Европу, мы платим жизнью там, где Запад платит деньгами. Отсюда незаметно выводится право на снисхождение: раз мы держим общий фронт, нам можно простить шероховатости в обращении с прошлым. Польская сторона ведёт встречный реестр: мы приняли беженцев, стали логистическим хабом, выделили миллиарды, а в ответ получаем чествование тех, кто убивал наших. Два гроссбуха взаимных заслуг и обид.
Беда в том, что благодарности между государствами не бывает: её туда дописывают люди, уставшие от войны и желающие, чтобы интерес был подкреплён ещё и чувством. Но интерес в подкреплении чувством не нуждается, а чувство, введённое в политику, немедленно превращается в инструмент давления, в обе стороны. «Вы нам должны за защиту» и «они неблагодарны за помощь» — это одна и та же ошибка, совершённая с разных концов. Сторонник политического реализма сказал бы проще: Польша поддерживает Киев не из симпатии, а потому что украинский фронт прикрывает польскую границу; Украина воюет ради собственного существования, и выгоды Европы здесь побочны. Уберите из этой конструкции язык долга — и она станет прочнее, потому что перестанет зависеть от настроения.
Но язык долга не убирается. Не выходит. Чем дольше война, тем сильнее соблазн перевести отношения интереса в отношения взаимного учёта: там, где интерес требует выдержки, обида обещает быструю компенсацию. И символический жест, ничего не стоящий по существу, оказывается идеальным детонатором: он не меняет ни одного танка на фронте, но взрывает именно тот пласт, где копились невыговоренные счета.
Снаряды важнее статуй
Теперь о главном, ради чего всё это и пишется. В коалиции равных партнёров спор о наименовании части остался бы внутренним делом одной из сторон. В коалиции, где одна держит фронт, а другая — каналы снабжения, симметрии нет и быть не может. Тот, кто зависит, обнаруживает, что зависимость распространяется не только на снаряды, но и на символы. Право чествовать своих героев так, как считаешь нужным, — одна из самых интимных привилегий суверенитета. И именно она первой попадает под вопрос, когда твоя безопасность лежит в чужих руках.
Здесь нет ни упрёка, ни злорадства. Просто так это работает. Великие державы всегда обращались с памятью младших союзников как с переменной, которую можно настроить под общую задачу. От младшего ждут, что в обмен на гарантии он подстроит не только внешнюю политику, но и внутренний рассказ о себе: уберёт неудобные фигуры, приглушит лишние юбилеи, согласует пантеон. Чаще всего младший соглашается, потому что снаряды важнее статуй. Иногда упирается: без статуй непонятно, ради чего снаряды.
И вот тут признаю границу собственной схемы. Соблазнительно объявить указ о «Героях УПА» холодным расчётом: дескать, Киев сознательно проверял, насколько далеко простирается его свобода рук, рассчитывая, что Польша, как не раз бывало, промолчит ради единства фронта. Версия слишком красивая, чтобы быть правдой. Так был ли расчёт? Скорее наоборот, его отсутствие. Решение принято в логике внутренней мобилизации, по ускоренной процедуре военного времени. Внешнеполитической вычитки оно не прошло: в осаждённой стране тысячи указов, и на дипломатическую проверку не хватает ни одного. Не демарш, а слепое пятно — ровно там, где сходятся чужая травма и собственная нужда в героях. Что, если вдуматься, тревожнее любого расчёта: расчёт можно отменить, слепое пятно — нет.
Длинная память Европы
Варшава впервые за три года показала, что её терпение в вопросах прошлого имеет дно. И сигнал этот адресован не только Киеву. Польская реакция распадается надвое, и разлом проходит прямо по институтам. Правительство Туска говорит жёстко по содержанию, но осторожно по форме: премьер предупреждает, что единственный, кто выигрывает от ссоры союзников, сидит в Кремле, а министр иностранных дел дистанцируется от идеи символической мести. Президент Навроцкий, пришедший к власти на электорате, чувствительном к национальной памяти, действует ровно наоборот: резко, демонстративно, с угрозой отобрать орден. Так что Польша сейчас говорит не одним голосом — голосов два, и часы у них идут по‑разному: одни сверяются со стратегической стрелкой, другие — с исторической.
За польской спиной стоит Европа с памятью более длинной, чем текущая конъюнктура. Континент, выстроивший послевоенную идентичность вокруг памяти о жертвах, не умеет надолго закрывать глаза на героизацию фигур со спорной биографией. Пока война в активной фазе, эти вопросы отодвигаются, но не исчезают, а копятся, отложенные в долгий ящик европейских элит. Всплывут позже, когда речь зайдёт о темпах интеграции. Тут, правда, я сам себя одёргиваю: соблазнительно дорисовать обратную картину, будто Европа однажды предъявит Киеву моральный счёт сполна. Не предъявит. Она умеет проводить тонкую линию между стратегическим приоритетом и моральным требованием: её отношения с Турцией, Израилем, монархиями Залива показывают, что ценности применяются выборочно и дозированно. Никакого автоматического «конца терпения» не будет. Будет медленный дрейф к поддержке всё более условной, где память, верховенство права и внутреннее устройство постепенно становятся частью переговорной цены.
Подарок, который не разворачивали
Польские политики сказали это прямо, и обходить не буду: спор — готовый подарок Москве. Российская сторона давно указывает на влияние радикального национализма в украинской политике и на то, что польская ставка на Киев небезопасна, поскольку этот национализм исторически обращался и против поляков. Долгое время в Варшаве к таким предупреждениям не прислушивались. Указ дал этим предупреждениям осязаемую опору. Теперь не нужно ничего доказывать: достаточно показать на государственное решение и предоставить полякам самим дойти до вывода. Достаточно подсветить готовое под нужным углом — сильнее любой выдумки. Москве здесь не пришлось ничего конструировать: материал предоставил сам Киев, вовсе не думая о ней.
Выход из положения известен и оттого не легче. От Киева он требует того, что труднее всего даётся воюющей стране: признать чужую боль в момент, когда захлёбываешься собственной, и согласиться, что одностороннее насилие против польского населения действительно имело место, а логика «взаимной войны» его не отменяет. От Варшавы — обратного, выдержки: не превращать справедливое возмущение в ультиматум, способный оттолкнуть украинское общество в ту самую оборонительную глухоту, с которой всё началось. Совместные исторические комиссии, конгрессы, эксгумации существуют и даже работали; кризис проверяет, переживёт ли всё это первое серьёзное столкновение с политикой.
Но если отвлечься от советов и посмотреть на устройство, картина выходит трезвее любых рекомендаций. Война память не сближает. Она лишь отодвигает расплату по ней, и чем дольше тянуть, тем больше набегает. Украине предстоит усвоить то, что усваивает всякий, кто претендует на место в чужом доме: собственное прошлое перестаёт быть только твоим, как только переступаешь общий порог. Просто так это работает. Хватит ли у страны, ведущей войну за выживание, сил ещё и на эту работу с прошлым, — вопрос открытый. Но именно по ответу на него, а не только по линии фронта, будет видно, какое место в будущей Европе она для себя строит.
Информация