Армия, которая устала раньше Февраля
К началу 1917 года Россия поставила под ружьё больше людей, чем любая другая воюющая держава. И ровно эта армия оказалась наименее способной продолжать войну. Разложение готовилось задолго до первого солдатского комитета.
В исторической литературе разложение русской армии 1917 года часто связывают с Приказом № 1, революцией, агитацией большевиков. Эти факторы важны, и о каждом ещё пойдёт речь в следующих статьях серии. Но работали они не в пустоте. К моменту Февральской революции армия уже подходила к третьей зиме войны, потеряла миллионы людей и почти полностью растратила довоенный кадровый состав. Революция застала армию, которая уже три года жила на износ.
Наследие трёх кампаний
Первый удар армия получила уже летом 1914 года. Наступление в Восточной Пруссии, начатое по настоянию союзников и без должной подготовки, закончилось катастрофой 2-й армии А. В. Самсонова и тяжёлым отступлением 1-й армии П. К. Ренненкампфа. В Галиции тогда же удалось добиться успеха против австро-венгерских войск, и это частично сгладило впечатление. Но уже в этих первых боях, и в Пруссии, и в Галиции, гибли кадровые офицеры и унтеры: лучших теряли с самого начала.
1915 год принёс главное военное потрясение. Германское командование перенесло основные усилия на Восток, и русская армия, испытывая острую нехватку снарядов, винтовок, тяжёлой артиллерии, не смогла удержать фронт. Началось «великое отступление», в ходе которого оставили Польшу, Литву, часть Белоруссии и Галиции. Войска отходили организованно, но цена была высока: огромные потери, утрата территорий, обвал доверия к командованию.
Для рядового солдата отступление становилось привычным фоном жизни. Он видел сожжённые деревни, потоки беженцев, оставленные госпитали, и всё это не вязалось с обещаниями быстрой победы. После 1915 года в окопах прочно поселилось чувство, что войну ведут плохо. До революционных настроений отсюда было ещё далеко, но именно это глухое недоверие год за годом подтачивало готовность терпеть «до конца».
Цена прорыва
Брусиловское наступление 1916 года стало заметным исключением на фоне общей тяжести войны. Юго-Западный фронт под командованием А. А. Брусилова прорвал оборону австро-венгерских войск на широком участке, нанёс противнику тяжёлые потери и вернул часть утраченных территорий. Это была одна из самых результативных операций русской армии за всю войну, хотя её стратегический эффект историки оценивают по-разному.
У успеха была оборотная сторона. Прорыв не удалось развить: подкреплений не хватило, а немцы быстро перебросили резервы и стабилизировали фронт. Потери же были огромны: счёт шёл на сотни тысяч убитых, раненых и пленных, причём оценки историков расходятся в разы в зависимости от методики подсчёта. Брусиловское наступление поглотило последние сколько-нибудь обученные резервы – тех унтеров и младших офицеров, кого ещё успели подготовить за два года войны. Восполнять их было уже некем.
После 1916 года в строю оставалось всё меньше людей, помнивших довоенную армию. Унтер-офицеры, фельдфебели, опытные ротные командиры (тот костяк, на котором держится дисциплина и обучение) таяли быстрее, чем их успевали готовить. На их место приходили солдаты последних призывов и наскоро обученные офицеры. Армия внешне сохраняла прежние размеры. Внутри это была уже другая армия: менее обученная, менее спаянная, менее опытная.
Обескровленный офицерский корпус
К началу 1917 года кадровый офицер на передовой был скорее исключением. Большинство ротных и взводных командиров составляли так называемые офицеры военного времени: выпускники ускоренных курсов, прапорщики, призванные из запаса или произведённые из вольноопределяющихся (добровольцев с образовательным цензом, шедших на службу с правом ускоренного производства в офицеры). Многие из них до войны были студентами, учителями, мелкими служащими, инженерами. На состояние этого нового офицерства позже горько сетовал А. И. Деникин в «Очерках русской смуты».
Это меняло саму природу командных отношений. Кадровый офицер довоенной армии опирался на десятилетия традиции, корпоративную честь, чёткую сословную дистанцию. Прапорщик военного времени часто был ровесником своих солдат и происходил из той же среды. У него не было ни авторитета традиции, ни долгих лет совместной службы, ни уверенности в собственном праве командовать.
В обороне это ещё работало: общая опасность и привычный распорядок удерживали структуру. В наступлении или в кризисе нужна была другая связь командира с солдатами, и здесь обескровленный офицерский корпус давал сбой. Когда после Февраля 1917 года в армии начнут возникать солдатские комитеты, многие из таких офицеров окажутся не готовы ни сопротивляться этим комитетам, ни встроиться в них и вести за собой солдат уже в новой роли.
Стрельба по аэроплану из 3-дм полевого орудия
Крестьянин в шинели
Социальное лицо армии к 1917 году определяли крестьяне: призывники более поздних волн мобилизации, старших возрастов и из тех губерний, которые в начале войны старались не трогать. Всего за войну Россия поставила под ружьё, по разным оценкам, около 15 миллионов человек; через действующую армию к началу 1917 года прошло свыше 10 миллионов. Среди них было много мужчин старших возрастов, отцов семейств, главных работников в хозяйстве.
Для такого солдата война становилась всё более чуждой. Высокие цели (проливы, славянский вопрос, союзнические обязательства) никогда по-настоящему не входили в его представление о мире. Зато туда входили земля, дом, семья, цены на хлеб, мобилизованные лошади, дела по хозяйству, которые некому делать. Письмо из деревни о нужде семьи значило для него больше любого приказа по армии.
К этому добавлялся аграрный вопрос. Земельный голод в центральных губерниях существовал ещё до войны, и солдат-крестьянин ясно понимал: после войны вопрос о земле так или иначе встанет. Чем дольше он сидел в окопе, тем сильнее боялся опоздать к разделу земли, который, как он чувствовал, начнётся сразу после войны. А в роте таких, как он, было большинство, и эта тревога расходилась по окопам сама собой.
Русские солдаты, пишущих письма домой с Восточного фронта во время Первой мировой войны
Политизация и окопная усталость
К зиме 1916/17 года фронт перестал быть изолированным пространством. Газеты, прокламации, слухи, разговоры с новоприбывшими, отпуска и возвращения из госпиталей – всё это приносило в окопы политические идеи. Ложились они на готовое раздражение: плохое снабжение, дефицит самого необходимого, слухи о беспорядках в тылу, разговоры о «верхах», которые наживаются на войне.
Нарастала и чисто физическая усталость: третья зима в окопах, болезни, нехватка тёплой одежды, обуви, табака, а по свидетельствам мемуаристов, в отдельных частях люди падали в голодные обмороки. Где снабжение работало лучше, держались увереннее. Где тыловые службы давали сбой, разложение шло быстрее любых агитаторов.
В этих условиях стихийно складывалась установка, которая позже определит поведение армии: сидеть в обороне солдат ещё соглашался, а в атаку подниматься уже не хотел и всё чаще не поднимался. Никакой программы за этим не стояло. Просто три года в окопах учат именно этому. Историки фронтового сознания (среди них Е. С. Сенявская) показывают, как из этого опыта вырастал отказ воевать «за чужое». Когда после Февраля в окопах появятся первые комитеты и листовки, они застанут солдата уже наполовину готовым к разрыву со старой дисциплиной.
Случались и братания, пока преимущественно на спокойных участках, в виде эпизодов. Обмен табаком и хлебом с немецкими и австрийскими солдатами до Февраля массовым не был; его пик придётся уже на весну и лето 1917 года. Но симптом был говорящий: солдат двух армий обнаруживал, что у него больше общего с противником в чужой шинели, чем с собственным командованием в тылу. Так, во всяком случае, вспоминали потом сами фронтовики.
Что застала революция
К февралю 1917 года русская армия подошла в состоянии тлеющего кризиса. Кадровый офицерский корпус был выбит. Рядовой состав – уставшие крестьяне со своими счетами к войне и власти. Доверие к командованию подорвано тремя годами поражений. Физическая и моральная усталость на пределе. Линия фронта стояла, дивизии числились в строю, штабы работали, но держалось всё это уже на инерции, а не на людях.
Революцию именно в феврале и именно в той форме всё это не предопределяло. Но оно объясняет, почему армия отозвалась так быстро и почему так легко рухнули дисциплина и привычное повиновение. Приказ № 1, июньское наступление, Тарнопольский прорыв, выступление Корнилова, сдача Риги – каждое из этих событий ложилось на подготовленную почву. Каждое лишь обнажало то, что годами копилось в окопах.
В следующей статье серии – о Приказе № 1 и о том, что он на самом деле сделал с армией, которая и без него уже устала воевать.
Информация