Пересвет: как боярин из синодика стал «богатырём в латах»
Картина Михаила Ивановича Авилова «Поединок Пересвета с Челубеем на Куликовом поле»
Поединка с Челубеем, скорее всего, не было. Разбираем, как за четыре века имя в поминальном списке обросло схимой, копьём и доспехами художников.
По позднейшим спискам синодиков он значится одной строкой: брянский боярин Александр Пересвет, павший на Куликовом поле. На полотне Михаила Авилова 1943 года это уже витязь в полной броне, сшибающийся с ордынским великаном на глазах двух армий. Между строкой и полотном – четыре столетия и несколько слоёв вымысла. Разберём их по очереди.
Синодик — это церковная поминальная книга с именами погибших воинов.
После победы на Куликовом поле великий князь Дмитрий Донской распорядился составить списки всех павших ратников, чтобы молиться об их упокоении. Из этих записей сформировался так называемый Куликовский синодик. Его зачитывали в храмах и монастырях по всей Руси в Дмитриевскую родительскую субботу.
После победы на Куликовом поле великий князь Дмитрий Донской распорядился составить списки всех павших ратников, чтобы молиться об их упокоении. Из этих записей сформировался так называемый Куликовский синодик. Его зачитывали в храмах и монастырях по всей Руси в Дмитриевскую родительскую субботу.
Что мы знаем наверняка
Честный исторический портрет Пересвета умещается в три пункта. Он был воином, связанным с Брянской землёй, боярином, перешедшим на службу к московскому князю Дмитрию. Он знал военное дело. И он участвовал в битве 1380 года, где, по большинству свидетельств, погиб: его имя занесено в поминальные списки павших.
Сразу оговорюсь о возможной путанице: Пересвета называют то боярином, то монахом. Это не противоречие: знатный воин вполне мог под конец жизни принять постриг, и одно другому не мешает. Важно другое: в надёжных текстах Пересвет прежде всего ратник, а не монастырский книжник.
Историк Андрей Наумов из музея-заповедника «Куликово поле», говорит сразу о двух братьях, Пересвете и Ослябе, которых традиция связывает с битвой:
Достоверно известно только, что они действительно существовали — летописные источники упоминают о братьях как о брянских боярах, перешедших на службу к московскому князю Дмитрию.
Любопытная деталь сохранилась в «Задонщине» – самом раннем тексте о битве, написанном в относительной близости к событию. Пересвет там живой воин в разгар сечи: «поскакивает на своём добром коне, а злачёным доспехом посвельчивает» (то есть посверкивает золочёным доспехом), когда многие князья уже посечены. Списки «Задонщины» расходятся между собой, и строить на одной фразе железный вывод рискованно. Но по крайней мере в этом чтении ранний текст показывает Пересвета не погибшим в самом начале, ещё до общей сечи, а бьющимся в её гуще.
Картина Павла Рыженко «Победа Пересвета»
Откуда взялся поединок
Сцену помнят все: из стана Мамая выезжает великан Челубей, подобный библейскому Голиафу, с длинным копьём. Навстречу выходит Пересвет и снимает кольчугу: по легенде, удар копья в доспех выбил бы его из седла, а без доспеха копьё пройдёт навылет, но всадник удержится и успеет поразить противника. Так он и принимает смертельный удар. Оба гибнут, но мёртвый Пересвет удерживается в седле, и конь доносит его до русского войска, тогда как Челубей падает наземь. Моральная победа за русскими.
Беда в том, что в ранних текстах этого нет вовсе. Ни «Задонщина», ни «Краткая летописная повесть» о поединке не говорят ни слова. Сцена впервые появляется в «Сказании о Мамаевом побоище» – повести начала XVI века (бытует и датировка концом XV века), то есть примерно через 120–130 лет после битвы. Портал «Историк»:
Поединок между русским богатырем и татарским впервые был упомянут лишь в «Сказании о Мамаевом побоище». После этого о сражении двух богатырей стали рассказывать практически все произведения, повествующие о битве на Куликовом поле, но реальность самого поединка до сих пор вызывает сомнения.
С самим Челубеем тоже неувязка. В ранних списках «Сказания» противник зовётся Темир-мурзой, «железным князем». Имя Челубей возникает только в третьей редакции «Киевского синопсиса» около 1680 года. Иными словами, канонический злодей легенды обрёл имя через триста лет после битвы, когда не осталось в живых уже и правнуков её участников.
Не сходится и военная логика. Часто пишут, что поединок состоялся «по обычаям того времени». Обычая не было. Ни на Руси, ни в Орде не существовало обязательной традиции конных дуэлей перед сражением. Монгольская военная дисциплина, как её реконструируют по дошедшим пересказам Ясы Чингисхана, была жёсткой, а самовольные действия в строю строго карались. Степное войско билось манёвром и луком, а никак не фронтальной сшибкой двух всадников в броне. Такая сшибка вообще ближе к западноевропейскому рыцарскому турниру, чем к практике Куликова поля.
Тут проступает и рука автора «Сказания». Мамай был мусульманином, но книжник изображает его язычником: в минуту поражения тот призывает языческих Перуна и Хорса, каких-то «Салвата» и «Раклия» – и тут же, нелепым образом, Магомета. Сам этот несочетаемый список выдаёт книжника. Это не протокол боя. Это проповедь: книжник пишет не о том, кто кого заколол, а о том, чья вера сильнее.
Картина «Молитва Пересвета», написанная российским художником Павлом Рыженко
Монах с копьём
Второй слой легенды – церковный. По привычной версии, перед битвой Дмитрий приехал к Сергию Радонежскому за благословением и получил двух иноков-богатырей, Александра-Пересвета и Андрея-Ослябю. Сергий якобы благословил их на бой в нарушение монашеского устава, ради защиты веры.
Источники рушат и эту стройность. В «Задонщине» и ранних текстах братья названы «чернецами», простыми монахами, но не схимниками; высокая ступень монашества и схима появляются только в позднем «Сказании». А главное, Ослябя не погиб. Документы 1390-х годов показывают, что он был жив и служил митрополиту Киприану под именем Андрей. История о двух павших на поле иноках красива литературно, но не подтверждается.
Сомнителен и сам образ монаха с копьём на коне: устав такого не допускал. Церковная традиция объясняет это исключением ради веры, советская историография видела тут позднюю выдумку церковников, а современные историки занимают промежуточную позицию: постриг к моменту битвы был возможен, но воюющий «схимник-богатырь» с копьём наперевес – это идеологический образ, а не документ.
Дальше легенда обрастает преданиями. В Брянске Пересвета чтят как местного воина и боярина, первым вышедшего на схватку. В Старом Симонове в Москве его и Ослябю считают захороненными «под спудом» (то есть под полом, без надгробия) в трапезной храма Рождества Богородицы, хотя точное место гробниц не установлено. А в одном церковном рассказе Пересвет по дороге на битву оставляет у отшельника дорожный посох из яблоневого дерева, ставший местной реликвией. Деталь мелкая, но показательная: религиозное воображение спокойно дописывает биографию там, где документы молчат.
Как боярин надел латы
Третий слой – визуальный, и именно он победил в массовом сознании. Тут стоит остановиться на самом слове «богатырь». Это герой былин: силач, защитник веры и родной земли; само слово восточного происхождения и в русском языке известно не раньше XV века. Богатырь живёт в условном эпическом времени и бьётся с собирательным врагом: Идолищем, Змеем, «басурманами».
Пересвет под этот шаблон ложится лишь наполовину. Он привязан к точной дате и реальному противнику – войску Мамая. Зато легенда о поединке по структуре чисто былинная: единоборство перед общей сечей, смертельно раненный, но не сдающийся герой, конь, выносящий мёртвого всадника. Неудивительно, что и историки музея, и авторы популярных разборов сходятся: рассказ о подвиге Пересвета по стилю ближе к былине, чем к хронике.
Окончательно образ закрепила живопись. Виктор Васнецов писал «Богатырей» с 1876 по 1898 год и сознательно ставил легендарных Илью, Добрыню и Алёшу в один ряд с историческими лицами: для него былинный герой существовал так же реально, как князь из летописи. Этот канон богатыря в доспехах задал шаблон для всех, кто брался изображать Пересвета потом.
Вершина – картина Михаила Авилова «Поединок на Куликовом поле» (Русский музей, 1943 год). Дата и фронт объясняют замысел: в разгар войны полотно читалось как аллегория Сталинградской битвы, а образ русского воина, готового умереть за Родину, точно ложился в задачи пропаганды. Здесь Пересвет уже не инок в схиме, а витязь в броне. Кстати, о «латах» в строгом смысле говорить не стоит: Авилов написал кольчугу и пластинчатый доспех, а латы – это западноевропейская полная броня. Но штамп «богатырь в латах» прилип намертво, и в этом вся ирония: текст про чужие неточности сам рискует их повторить.
В постсоветской России образ зажил заново. Именем Пересвета называют корабли и поезда, про него снимают фильмы и строят музейные экспозиции Куликова поля. Историки всё чаще напоминают об условности поединка, но визуальный штамп живёт своей жизнью и почти неотличим от документа.
Что остаётся
Если убрать наслоения, останется немного: брянский боярин, опытный воин, павший в 1380 году и вписанный в поминальный список. Поединка, схимы, благословения, снятых доспехов и великана Челубея в надёжных источниках нет: всё это пришло из «Сказания», «Синопсиса», житий и живописи.
Но признать эпизод вымыслом – не значит назвать его ложью. Через такой вымысел культура и проговаривает то, ради чего вообще стоит идти на копьё. Пересвет остаётся героем битвы, даже если знаменитая схватка никогда не происходила. Странно, но именно эта пестрота – боярин, монах, богатырь, повод для разоблачения – и держит фигуру на плаву уже шестой век.
Информация