Литр патриотизма
Фельетон
В половине одиннадцатого утра с северо-запада, со стороны Петербургского международного экономического форума, в город входил молодой человек лет двадцати восьми. За ним бежал беспризорный автомобиль.
— Дядя, — кричал автомобиль, — а дай литр незамерзайки!
Молодой человек вынул из кармана тёплое яблоко и подал его автомобилю, но яблоко не помогло. Автомобиль ещё некоторое время сопровождал гостя форума, после чего отстал и принялся самостоятельно русифицироваться.
Так начинался день на стенде, где из-под плотного кумачового покрывала торжественно выглядывал кроссовер по имени «Волга». Имя было русское. Всё остальное было географически шире.
— Граждане! — провозгласил распорядитель с лентой через плечо, в котором без труда узнавался Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей, ныне арт-директор проекта возрождения. — Перед вами автомобиль, в котором соединились вековая инженерная традиция и пять литров!
— Чего пять литров? — спросили журналисты недоверчивого вида — из автомобильного издания, чьё имя мы скромно умалчиваем, ибо оно и так уже за рулём.
— Бачок, — с достоинством ответил Остап. — Бачок стеклоомывателя. В прежней модели было четыре литра. У нас — пять. Это, товарищи, и есть глубина локализации. На целый литр глубже, чем в прошлой модели.
Толпа благоговейно загудела. Кто-то записывал в блокнот: «литр — наиболее важный для наших широт пункт».
— А мотор? — крикнул дотошный гражданин в кепке.
— Мотор импортный, — не моргнув, сказал Остап. — Зато душа отечественная. Душа, как известно, в бачке.
Великий комбинатор откинул кумач. Под ним сиял Geely Monjaro, переодетый в «Волгу», подобно тому как Паниковский переодевался в слепого. Решётка была заменена. Шильдик переклеен. На корме появилась гордая надпись. Внутри — три экрана, на которых по очереди загорались слова «отечественное», «суверенное» и «почти готовое».
— Обратите внимание, — продолжал Остап, поглаживая капот, — алькантару мы заменили экокожей. В нашем климате с реагентами алькантара — непозволительная роскошь. Мы, товарищи, реалисты. Мы заменили то, что могли заменить, и не тронули то, что заменить не умели.
— А что вы не умели заменить?
— Платформу, двигатель, трансмиссию, силовую электронику и всё, что под капотом, — честно перечислил Остап и для убедительности добавил: — Но антикор — наш. Антикор и прошивка. Прошивка, граждане, это вам не литр незамерзайки, это целая русская инженерная школа, сжатая до объёма флешки.
В углу стенда стоял губернатор и демонстративно держал в руках ключ. Ключ был от первой проданной «Волги». Губернатор смотрел на ключ с той же нежностью, с какой Александр Иванович Корейко смотрел на свой чемодан, и думал не о маркетинговой легенде, а о трёх тысячах рабочих мест, которые без этого ключа превратились бы в пустой цех. Его понять было можно. Между инженерной школой, которую строят десять лет, и зарплатой нижегородского рабочего, которую платят в этом квартале, всякий нормальный губернатор выберет квартал.
Подошёл потребитель. Это был частный покупатель — существо редкое, пугливое, голосующее рублём.
— Сколько? — спросил он коротко.
— Четыре миллиона двести, — сказал Остап.
— А китаец сам по себе?
— Четыре шестьсот.
— Стало быть, ваша «Волга» дешевле китайца на четыреста тысяч?
— Совершенно верно! — обрадовался комбинатор. — Тройная наценка за шильдик — это лукавая народная формула. Наценку делаем не мы. Наценку делают пошлины, утильсбор, НДС и логистика. Они, а не мы, выравнивают цену: любой ввезённый автомобиль после них стоит примерно одинаково — хоть под своим именем, хоть под чужим. Мы тут, можно сказать, скромные посредники между вашим кошельком и государственной таможней.
Потребитель почесал в затылке.
— Выходит, выбор у меня не между своим и китайским. А между китайским под честным именем и китайским под именем моего детства. И второе не дешевле.
— Но в нём больше ностальгии! — воскликнул Остап. — Ностальгия, гражданин, это валюта. Правда, валюта с обеспечением: она тратится, но не пополняется. Каждый перелицованный кроссовер немного обналичивает доверие вашего дедушки, который ездил на «Волге» на дачу.
— А сдачу дедушке вернут? — мрачно спросил потребитель.
Остап на секунду замялся. Это был тот редкий вопрос, на который у великого комбинатора не находилось двухсот сравнительно честных способов ответа.
В этот момент мимо стенда прошёл его конкурент — представитель завода с московским именем. Он был честнее, и оттого грустнее.
— У нас, — сказал он, — хотя бы сварка и окраска свои. Линия полного цикла, КАМАЗ в партнёрах, стёкла и сиденья местные. Мы прошли эту дорогу на пару лет раньше.
— И платформа, стало быть, тоже своя? — оживился потребитель.
— Платформа от JAC, — вздохнул москвич. — А что подороже — то от MG. Был у нас, знаете, директор-немец, человек системы. Осенью ушёл «на другие проекты» — поставили своего. Оно и правильно: иностранец во главе суверенного завода смотрелся, как алькантара в реагентах. Непрактично.
— И как теперь торгуется суверенитет?
— А никак, — честно сказал москвич. — Запустили дорогую линейку с фанфарами, а к весне продаём её десятками штук в месяц. Не выдержали Haval и Geely. Мы им — кремлёвский зубец на эмблеме, они нам — цену пониже да сервис поближе. Половину берут таксопарки да структуры, чувствительные к госзаказу. Частник голосует рублём. И голосует, знаете ли, сдержанно.
— А что же вы не объясните людям, что машина отечественная?
— Объясняем, — горько усмехнулся москвич. — Бренд года получили. Награды есть, покупателей нет. Награду, видите ли, дают за легенду, а деньги несут за надёжность. И когда человек у кассы выбирает между легендой своего детства и проверенным японцем с параллельного импорта, он почему-то всё чаще выбирает японца.
Наступила тишина, в которой было слышно, как где-то на параллельном импорте тихо возвращается Toyota.
— Господа, — сказал Остап, поднимаясь во весь рост и обводя присутствующих взором Наполеона, продающего лёд эскимосам, — вы рассуждаете мелко. Вы спрашиваете, что в этой машине русского. А я вам отвечу: русского в ней — целый литр! И этот литр чище любого мотора, потому что мотор сделали другие, а литр налили мы. Своими руками. В наших широтах.
— А через три года? — крикнул дотошный гражданин в кепке.
— Через три года китайский партнёр обновит платформу. А мы обновим решётку. И снова нальём литр. Это называется устойчивая кооперация. Колесо истории, граждане, вращается, и каждый оборот его смазан незамерзайкой отечественного разлива.
— А если санкции дотянутся до китайского партнёра?
Остап посмотрел на дотошного гражданина с лёгкой укоризной, как смотрят на гостя, упомянувшего за столом покойную тётушку.
— Тогда, гражданин, у нас останется завод, незамерзайка и чистая совесть. Полный цех суверенитета. Был у этого цеха уже один хозяин из Вольфсбурга — ушёл и не попрощался. Так что мы тут, можно сказать, привычные к расставаниям.
Толпа медленно расходилась. Беспризорный автомобиль вернулся, обнюхал «Волгу», узнал в ней дальнего китайского родственника и приветливо мигнул фарой.
Остап стоял у пустеющего стенда и смотрел вдаль — туда, где за пошлинами, утильсбором и санкционной геополитикой брезжило что-то большое и неконтролируемое. Завод собрал автомобиль. Всё остальное собиралось не на заводе.
— Да, — сказал он сам себе негромко, почти нежно, — машину-то мы собрали. Осталась самая малость — научиться называть её своей.
И, поправив капитанскую фуражку, великий комбинатор пошёл прочь, насвистывая, а за спиной у него, в багажнике суверенного кроссовера, плескался лишний литр патриотизма.
От редакции
Фельетон написан, а карикатуры нарисованы автором в творческом содружестве с искусственным интеллектом и с товарищами И. Ильфом и Е. Петровым.
Распределение долей в этом совместном предприятии было следующим. Илья Арнольдович и Евгений Петрович предоставили интонацию, великого комбинатора и двести сравнительно честных способов посмотреть на чужой кроссовер как на свой; к сожалению, на ПМЭФ они прибыть не смогли по уважительной причине — оба отсутствуют с середины XX века, но дух их присутствовал, насвистывал и поправлял капитанскую фуражку. Искусственный интеллект отвечал за незамерзайку: налил ровно один литр стиля, перепутал «не выдержала» с «не выдержали», был пойман за руку и покаялся. Автор же, как и всякий нормальный отечественный производитель, осуществил глубокую локализацию: заменил решётку, переклеил шильдик и гордо вывел на корме своё имя.
Платформу, двигатель и трансмиссию текста, впрочем, заменить так и не удалось. Зато антикор — наш.
Никакие соавторы, включая покойных классиков и бессонную нейросеть, не несут ответственности за совпадения с реальными автозаводами. Все совпадения неслучайны, но сравнительно честны.
Авторские отчисления Ильфу и Петрову переведены в валюту ностальгии. Сдачу дедушке обещали вернуть.
Фельетон написан, а карикатуры нарисованы автором в творческом содружестве с искусственным интеллектом и с товарищами И. Ильфом и Е. Петровым.
Распределение долей в этом совместном предприятии было следующим. Илья Арнольдович и Евгений Петрович предоставили интонацию, великого комбинатора и двести сравнительно честных способов посмотреть на чужой кроссовер как на свой; к сожалению, на ПМЭФ они прибыть не смогли по уважительной причине — оба отсутствуют с середины XX века, но дух их присутствовал, насвистывал и поправлял капитанскую фуражку. Искусственный интеллект отвечал за незамерзайку: налил ровно один литр стиля, перепутал «не выдержала» с «не выдержали», был пойман за руку и покаялся. Автор же, как и всякий нормальный отечественный производитель, осуществил глубокую локализацию: заменил решётку, переклеил шильдик и гордо вывел на корме своё имя.
Платформу, двигатель и трансмиссию текста, впрочем, заменить так и не удалось. Зато антикор — наш.
Никакие соавторы, включая покойных классиков и бессонную нейросеть, не несут ответственности за совпадения с реальными автозаводами. Все совпадения неслучайны, но сравнительно честны.
Авторские отчисления Ильфу и Петрову переведены в валюту ностальгии. Сдачу дедушке обещали вернуть.
Информация