Челубей: имя, которое моложе своей битвы
У врага Пересвета почти три века не было имени. Его, по всей видимости, придумал киевский монах около 1680 года ради восточного колорита и звучности.
Спросите любого, с кем сошёлся инок Пересвет на Куликовом поле. Ответ будет один: с Челубеем. Это имя в школьных хрестоматиях, на репродукциях, в речи. А между тем оно моложе самой битвы почти на три века. В 1380 году никакого Челубея не было — ни на поле, ни в первых рассказах о нём.
Перед нами не ошибка памяти, а история о том, как миф достраивает себя деталями. Враг Пересвета — удобный случай проследить это по текстам: у безымянной фигуры одно за другим появлялись имена, и каждое выдаёт страхи и литературную моду своего времени.
Поединка могло и не быть
Начнём с неудобного факта. В древнейшем памятнике Куликовского цикла поединка нет вовсе. «Задонщина», созданная на рубеже XIV–XV веков, показывает Пересвета живым воином в гуще общей сечи, а не дуэлянтом, павшим до начала битвы.
Сцена единоборства появляется только в «Сказании о Мамаевом побоище». По распространённой датировке это повесть рубежа XV–XVI веков, хотя вопрос спорный: часть исследователей допускает более раннее ядро текста. Так или иначе, между битвой и развёрнутым рассказом о поединке лежит больше столетия. За такой срок память скорее сочиняет деталь, чем сохраняет её.
И сцена выстроена по узнаваемой матрице. Исполин-чужак с длинным копьём выходит перед строем и вызывает на бой; ему отвечает не самый сильный, а самый праведный; силач гибнет, и его падение предрешает исход. Это каркас истории Давида и Голиафа, перенесённый на русскую почву. Древнерусский книжник мыслил Писанием. Поединок перед битвой был для него проповедью, а не репортажем: побеждают не мускулы, а правда. Инок без доспеха, поражающий великана, прочитывался средневековым человеком мгновенно.
Сперва у врага появилась эта роль — обречённого Голиафа. Имя пришло потом. И раз роль была литературной, заполнить её можно было чем угодно подходящим.
Четыре стадии, четыре врага
«Сказание» дошло до нас более чем в четырёхстах списках, и противник Пересвета менял имя от редакции к редакции. Если выложить эти имена по порядку, видно, чего боялась и чем восхищалась каждая эпоха.
Сначала имени нет вовсе — это первая из четырёх ступеней, безымянная. В древнейших списках основной редакции он просто «печенег от полку татарского», «богатырь из орды», «злой татарин». Слово «печенег» к XV веку давно стало книжным архаизмом: так обозначали любого степного кочевника. Враг здесь не личность, а функция: воплощённая чужесть, угроза из степи.
Потом появляется Таврул. Это имя стоит разглядеть поближе: оно показывает кухню древнерусского автора.
Книжники, по-видимому, не выдумали Таврула, а позаимствовали. Имя того же звучания встречается ещё в Ипатьевской летописи под 1240 годом, при штурме Киева войсками Батыя. Связь, правда, остаётся гипотезой: прямых указаний, что поединщика назвали именно в честь того Таврула, у нас нет. Но логика напрашивается: автор, искавший грозное имя для ордынца, скорее всего, открыл известный ему старый текст и взял оттуда готовое имя врага из прошлого нашествия.
Память о Батыевом разорении как будто одолжила новому сюжету готовое грозное имя. Реальный Таврул XIII века и поединщик XIV века не имеют между собой ничего общего, кроме того, что оба должны были пугать.
Следом приходит Темир-мурза. «Темир» по-тюркски «железо», «мурза» — титул знати; вместе выходит «железный князь». Имя закрепляется в так называемой Киприановской, или Синодальной, редакции «Сказания» XVI–XVII веков.
Его происхождение прозрачно не меньше, чем у Таврула. На рубеже XIV–XV веков Русь и сопредельные земли потряс новый завоеватель — Тамерлан, Тимур. Безымянному ордынцу дали имя, звеневшее военной мощью эпохи. Таврул тянул за собой память о Батые, Темир-мурза — о Тамерлане.
И только в самом конце этого ряда появляется Челубей. В рукописях XV–XVI веков его нет. Он приходит из печатной книги, не из летописи, не из устного предания. И вот это уже другая история.
Машина по имени «Синопсис»
Книга эта — «Киевский синопсис», первый масштабный печатный труд по русской истории. Его составителем считается архимандрит Киево-Печерской лавры Иннокентий Гизель, по одной из версий — при участии келаря Пантелеймона Кохановского. Первое издание вышло в типографии лавры в 1674 году.
Чтобы понять силу этой книги, представьте ситуацию. До «Синопсиса» связного, доступного, печатного рассказа о русском прошлом попросту не было, только разрозненные летописи в монастырских хранилищах, недоступные обычному читателю. «Синопсис» впервые сшил эти разрозненные сведения в единое повествование и пустил в тираж. Он не описывал историю, а собирал её, решая, какие сюжеты войдут в общую память, а какие останутся на полях. До «Синопсиса» рассказ о Куликовской битве жил лишь в немногих рукописях: именно печать сделала его частью общей, национальной памяти.
И книга стала бестселлером без конкурентов. За полтора века она выдержала около двадцати пяти переизданий, последние синодальные тиражи выходили вплоть до 1861 года. Формально учебником её не утверждали, но из-за отсутствия альтернатив по ней учились в семинариях, школах и дома государственные деятели и вплоть до историков XVIII века, в том числе сам Ломоносов, опиравшийся на «Синопсис» в работе над русской историей. Что попадало на страницы книги, то и становилось официальной версией прошлого для нескольких поколений.
Имя Челубей попадает туда не сразу — и это видно по самим изданиям. В первых двух, 1674 и 1678 годов, соперник Пересвета ещё безымянен. Челубей появляется лишь в третьем издании, около 1680 года. Именно это сравнение изданий и есть ключевая улика: до третьего тиража имени нет, после — есть. Составитель, судя по всему, вставил его, чтобы усилить восточный колорит и придать сцене звучности. (см.: Пештич С. Л. «Синопсис» как исторический источник // Труды Отдела древнерусской литературы. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1959. Т. XV. С. 284–298.)
Дальше сработал тираж. Благодаря огромным тиражам «Синопсиса» имя ушло в народ и постепенно вытеснило Таврула и Темир-мурзу даже из поздних списков самого «Сказания». Печатный станок оказался сильнее рукописной традиции: одно тиражное издание против двух веков монастырских переписчиков, и переписчики проиграли.
Имя из чужого века и чужих краёв
Самое любопытное: имя, которым наградили ордынца 1380 года, к Золотой Орде, по всей видимости, отношения не имеет.
Наиболее распространённая реконструкция выводит его из тюркского «челеби» (çelebi), «благородный, образованный, господин», в соединении с титулом «бей». Буквально это «благородный князь» или «учёный господин». Есть и другие версии (например, что это просто тюркское прозвище, а не титул), так что разбирать имя стоит без лишней уверенности. Но если верна основная версия, картина получается красноречивая.
Титул «челеби» развился и закрепился в Османской империи, в Анатолии, в XIV–XV веках. В Золотой Орде с её кыпчакско-монгольским языковым пластом такого имени в XIV веке не зафиксировано. То есть имя выглядит анахронизмом — и по времени, и по географии.
Есть и смысловая нестыковка. «Челеби» в османской традиции — это образованный принц, поэт, учёный; так именовали сыновей султана Баязида I, Мусу и Мехмеда Челеби. Утончённому книжному титулу странно оказаться на острие копья, в роли тяжеловооружённого богатыря-поединщика.
Откуда же киевский монах взял это слово? Скорее всего, из своей современности. Конец XVII века — время Чигиринских походов и войн с Турцией; имена вроде Челеби-бея, Ислам-Челеби, Челеби-мурзы постоянно мелькали в посольских книгах по русско-крымским и русско-турецким делам. Носители таких имён существовали, но все они жили позже Куликова поля и принадлежали к Османской империи и Крымскому ханству, а не к Орде Мамая. Логика та же, что у Таврула и Темир-мурзы: враг получает имя из века своего автора. Только на этот раз имя зафиксировал печатный станок — и потому оно осталось навсегда.
Честно говоря, мотивы книжника здесь приходится отчасти домысливать: записок он не оставил, и почему выбрал именно «Челубея», мы реконструируем по косвенным признакам. Но косвенные признаки сходятся слишком уж дружно.
Как имя дошло до нас
Из «Синопсиса» Челубей расходился всё шире. Сначала — лубок: большими тиражами печатались народные картинки с подписями вроде «зловещий печенег Челубей», и этот образ стал готовым воплощением врага в крестьянской избе. Затем — школа: авторы учебников XIX века, Кайданов и Иловайский, опирались на устоявшуюся синопсическую традицию, и поединок вошёл во все хрестоматии как символ жертвенного подвига.
Точку поставил XX век. Картина Михаила Авилова «Поединок Пересвета с Челубеем» 1943 года, разошедшаяся по советским учебникам, окончательно закрепила и сцену, и имя. Но это уже отдельная история о том, как живопись подменяет документ. К ней мы вернёмся в следующем выпуске.
Зачем мифу имя
Что же сошлось на Куликовом поле? Возможно, реальный поединок, чьё имя стёрлось. Возможно, литературный приём, выросший из истории о Голиафе. Но точно не Челубей: этого имени не было ни в 1380 году, ни в первых рассказах о битве.
Печенег, Таврул, Темир-мурза, Челубей — за каждым именем стоят чужие страхи и мода своего века: безликая чужесть степи, память о Батые, тень Тамерлана, отзвук турецких войн. Мифу не нужен был конкретный человек, ему нужно было имя. И Челубею просто повезло родиться в эпоху печатного станка: поэтому из всех имён врага именно он осел в школьных учебниках и на стене с репродукцией Авилова.
Информация