Поле повышенной рождаемости
Фельетон
«В поле-то и куртки не было»
— депутат Телегин
— депутат Телегин
В уездном городе Кольчугине, где из достопримечательностей имелись пожарная каланча, автобус, ходивший по вторникам, и бюст неизвестного классика, случилось событие, всколыхнувшее общественность. Городу выдали новую государственную идею. Идея была незатейлива, как табуретка, и звучала так: рожайте больше.
Граждане поначалу обрадовались. Рожать так рожать, дело знакомое, веками отработанное. Однако, едва они засучили рукава, выяснилось пренеприятнейшее обстоятельство: единственный родильный дом, в коем поколениями появлялись на свет кольчугинцы — будущие электрики, кровельщики и штукатуры, — закрывали.
— Как же так? — изумился обыватель, прижимая к груди методичку «Бог даст деточку, даст денежку». — Вы же сами велели плодиться!
— Плодиться велели, — терпеливо объяснил чиновник, человек с лицом закрытого окошка. — А роддом не обещали. Это, гражданин, две большие разницы. Идея — она государственная, бесплатная. А роддом — это, извините, отопление, врачи, простыни. На простынях экономика не строится.
Вместо родильного дома городу был торжественно подарен «ургентный зал». Слово было новое, заграничное, и оттого внушало уважение. На деле же ургентный зал представлял собой помещение для тех случаев, когда везти роженицу куда-либо уже совершенно поздно, а спрятаться от дождя ещё можно.
— Зато крыша есть, — гордо сообщил местный депутат Телегин, оглядывая пустые стены. — А вот раньше, между прочим, в поле рожали. И ничего. Зашили — не зашили, ножки сложила и пошла дальше работать. Богатырские были женщины. Не то что нынешние, всё им операционную подавай.
Фраза немедленно пошла гулять по уезду, обрастая славой, как пень опятами.
Что же до полноценной медицины, то её, как объяснили, перенесли. Не закрыли — упаси боже! — а культурно перемаршрутизировали. Это означало, что теперь рожать следовало ехать в областной центр, за восемьдесят вёрст, по дороге, которую последний раз ремонтировал ещё гужевой транспорт.
— Восемьдесят километров — это вам что, далеко? — удивлялся ответственный товарищ. — Это по столице с ветерком. А у нас по сугробам, конечно, чуть подольше. Часа три. Но женщина у нас существо терпеливое. Потерпит.
Расчёт был тонок и бухгалтерски безупречен. Чем меньше маленьких роддомов — тем больше один большой. Чем больше один большой — тем выше в нём, как выражались отчётные люди, «загрузка коек и оборудования». А что роженица в дороге между двумя загрузками рожала прямо в карете скорой помощи, с младенцем под курткою в октябре месяце, — так это даже трогательно.
— Под курткой, в машине, с отоплением? — всплеснул руками всё тот же депутат. — Голубушка, да это царские условия! В поле-то и куртки не было!
Логика работала безотказно — и сама себя кормила. Из маленького роддома сперва тихонько уносили деньги. Потом, поскольку денег не стало, уносили врачей. Затем, поскольку не стало ни денег, ни врачей, роддом признавали нерентабельным и закрывали — разумеется, исключительно во благо народа.
— Ну зачем вам эти облупленные стены? — ласково спрашивал начальник. — В областном центре — учреждение! Кафель! Поезжайте туда, рожайте на здоровье.
Акушерки же, последние романтики этого ведомства, работавшие, по их собственному признанию, «на голом призвании», получали за свой подвиг двадцать две тысячи рублей и право гордиться. Им объясняли, что медицина — дело духовное, что настоящий специалист трудится не за деньги, а за идею, и что выгорание есть признак недостаточной любви к Родине.
— Удерживать кадры надо нормальными условиями труда, — робко заметила одна акушерка.
— Зачем условия? — искренне не понял начальник. — У нас есть слово «призвание». Оно бесплатное. На него и держим.
И стояла над уездом великая государственная мысль, простая и круглая, как ноль в бюджетной графе: чтобы народ плодился сам, исправно, обильно и, главное, бесшумно — не объедая казну ни тарелкой супа, ни больничной койкой, ни единой казённой простынёю.
А в поле оно и надёжнее. Стен нет — и закрывать нечего.
Информация