Госпитальные школы: как Пётр учил лечить
Перед комиссией лежит труп. Молодой человек берёт инструмент и на глазах докторов отнимает ногу, а потом извлекает камень из мочевого пузыря. Без этих двух операций звания лекаря не получить. Так в XVIII веке сдавали выпускной экзамен в госпитальной школе. И вот привычная картинка: медицинское образование в Россию завёз Пётр, причём на голом месте и по западному шаблону. Но за этим экзаменом стоит идея «лечить и учить», опробованная ещё в лекарской школе 1654 года при Аптекарском приказе.
1707 год: госпиталь, который был и школой
Толчком послужила война. Северная война со Швецией 1700–1721 годов потребовала много рабочих рук и много лекарей для раненых и больных солдат. Высокая смертность от болезней, эпидемии в войсках, нехватка хирургов — всё это убеждало Петра, что одними иностранными докторами не обойтись. Их недоставало, а посылать молодёжь учиться за рубеж выходило дорого и медленно.
21 ноября 1707 года за Яузой, в чистом незастроенном месте, открылся Московский сухопутный госпиталь, ныне Главный военный клинический госпиталь имени Бурденко. Место выбрали со смыслом: чистый воздух и простор отвечали тогдашним представлениям о больничной санитарии. С самого начала госпиталь задумывался как учреждение двоякого назначения: и больница, и школа. Лечить раненых и тут же готовить русских лекарей.
Возглавил дело голландец Николай Ламбертс Бидлоо, бывший лейб-медик Петра и выпускник Лейденского университета. В указе о назначении прямо сказано: он должен не только лечить, но и обучать учеников «докторскому и лекарскому искусству». Бидлоо составил учебные программы и написал хирургические трактаты по опыту работы в госпитале. Их принято считать первыми российскими учебниками хирургии и военно-полевой хирургии. Часть пособий он писал на латыни, часть по-русски.
В госпитале устроили палаты для больных, операционные, аптеку и анатомический театр, где ученики осваивали анатомию на вскрытиях. Учили не по книге в отрыве от дела, а у постели больного: ученик присутствовал на обходах, помогал на операциях, делал перевязки, готовил лекарства в аптеке.
Набрать собирались 50 человек, и коренных русских («природных россиян»), и живших в стране иностранцев, но ставку делали прежде всего на подданных. Первый набор вышел тяжёлым: латынь, строгая дисциплина и постоянная практика отсеивали многих. Школа задумывалась требовательной, а не как раздача званий. О раннем устройстве школы источники говорят скупо, известно лишь, что к 1710-м годам учеников распределили по курсам в зависимости от подготовки.
Всё это совпало с общим курсом реформ. В те же годы создаются Кунсткамера, Академия наук, навигационные и инженерные школы, молодёжь едет за границу учиться кораблестроению и артиллерии. Пётр видел устройство госпиталей в Голландии и Англии и понимал силу обучения у постели больного. Так что про «голое место» говорить не приходится. Фундамент был заложен ещё в Москве, Аптекарским приказом и лекарской школой 1654 года, о которых шла речь раньше.
Регламент 1735 года: лечить и учить по закону
До 1733 года Московская школа оставалась единственной в стране, и вся нагрузка лежала на её преподавателях. Затем дело пошло вширь: в 1733 году открылись школы при Петербургском сухопутном госпитале, при Адмиралтейском морском и при Кронштадтском морском. Управляла ими Медицинская канцелярия, преемница Аптекарского приказа. Она подчинялась Сенату и государю.
В 1735 году вышел Генеральный регламент о госпиталях. Документ свёл воедино опыт первых десятилетий и юридически закрепил союз клиники и учёбы. Формулировка стоит того, чтобы её привести:
Учреждение госпиталей двоякого намерения и плода имеет, первое — пользование страдающихся больных, второе — произвождение и утверждение медиков и лекарей к большому искусству.
Регламент расписал всю иерархию. Доктора — обычно иностранцы с университетской степенью, высшая ступень в этой иерархии — возглавляли медицинскую часть, читали теорию и вели сложные случаи, передавая знания ученикам. Хирурги и лекари вели повседневное лечение и тут же показывали приёмы на практике. Подлекари и ученики помогали и одновременно учились. Был установлен порядок подчинения, отчётности и ведения документации. Он же предписывал «разобрание анатомическое чинить в госпиталях», и вскрытия стали обязательной частью и лечения, и обучения.
Учились долго, в среднем от пяти до семи лет. В программу входили не только хирургия и перевязки, но и латынь с философией, без которых не прочесть европейских книг. Выпускной экзамен соединял теорию, клиническую демонстрацию и операции на трупе, ту самую ампутацию и удаление камня. Принимала его комиссия из врачей и людей канцелярии, и стандарт был единым для всей страны. Позднее по инициативе Павла Кондоиди в госпиталях завели «скорбные листы», прообраз истории болезни.
В 1763 году на смену канцелярии пришла Медицинская коллегия, высший орган управления медициной. Она инспектировала госпитали, утверждала программы, назначала и смещала преподавателей, решала, кого послать доучиваться за границу. Перед нами уже не порыв одиночек. Единый закон, общий стандарт, управление из одного центра — государственная система в полном смысле. Латынь, философия, теория, экзамен под надзором комиссии: назвать это просто ремеслом язык не поворачивается.
Кто шёл в лекари: поповичи, солдатские дети и школа без вывески
Дворянство в эту профессию не шло, и отсюда родился стойкий взгляд свысока: медицина, мол, занятие для черни, куда подаются от безысходности. Состав учеников и вправду был пёстрым и небогатым: мещане, купцы, дети духовенства, казаки, солдатские дети. Дворян манили военная и гражданская служба, а лекарское дело казалось им низким.
Но именно эта «непрестижность» сделала школу машиной социального подъёма. Возьмём поповичей. Они приходили из духовных училищ уже с латынью и навыком учёбы, для них медицинская книга не была китайской грамотой, и осваивались они быстрее прочих. Сын солдата или казака, не имевший никаких видов на чин, через пять-семь лет получал звание лекаря, жалованье и казённую должность. Подняться выше своего сословия в России XVIII века было непросто, а здесь открывалась дверь.
Ступени были видны каждому. После трёх лет ученик получал звание подлекаря и право на ограниченную практику под надзором. После полного курса и экзамена он становился лекарем, самостоятельным работником полка, госпиталя или губернской больницы. А лучших учеников канцелярия отправляла доучиваться в европейские университеты. Вчерашний попович мог вернуться доктором медицины, то есть занять ту ступень, которую прежде держали иностранцы, и сесть в кресло той самой коллегии, что когда-то его экзаменовала. Зримее социального лифта не придумаешь.
И работала эта модель даже там, где школы формально не значилось. В середине XVIII века на алтайских Колывано-Воскресенских заводах, при Барнаульском госпитале, лекарских учеников набирали из заводской школы, отдавали в учение к лекарю, а способных слали в столицу. Горнозаводский край с его травмами и удалённостью не мог ждать кадров из центра, приходилось растить на месте. Исследователи Михаил Мирский и Алексей Сергеев показали: по сути это та же госпитальная школа, только без вывески.
Не копия Европы: врач и хирург в одном лице
Теперь о «западном шаблоне». В Европе тогда жили две модели. Университетская, в Италии, Германии, Франции, с упором на теорию, где клиническая практика долго отставала. И коллегиально-гильдейская, как в Англии, где хирургия оставалась делом цеховых корпораций. Врач и хирург были людьми разных каст: один рассуждал о болезнях, другой резал.
Русская госпитальная школа соединила обе традиции с явным перевесом в практику. Здесь не разводили теоретика и хирурга, один и тот же человек учился и терапии, и хирургии, и делал это у постели больного. Теория шла не отдельным курсом, а в постоянной связке с делом. Для условий войны, эпидемий и далёкой провинции такой универсал был куда полезнее узкого специалиста.
Морскую специфику добавили школы при Адмиралтейском и Кронштадтском госпиталях. Там готовили медиков для флота: учили распознавать болезни долгих переходов, авитаминозы, травмы при кораблекрушениях и работе на верфях, эпидемии в тесноте корабля. Клиническая работа в морских госпиталях накапливала наблюдения и толкала к профилактике, к лучшему питанию, вентиляции, гигиене на судах. Здесь уже не просто лечили по факту, а пробовали болезнь предупредить.
Заимствование, конечно, было. Основатель школы голландец Бидлоо, преподавание шло на латыни, учебники были европейскими, а вскрытия и обходы знали и в Лейдене, и в Вене, и в Париже. Но русскую систему отличали масштаб, централизация и встроенность в государственные нужды. Сеть госпиталей с обязательными школами при них, единый регламент, управление из одного центра — прямого аналога этому в раздробленной Европе не было. Получился не слепок с чужого, а собственный сплав.
От школы 1654 года до Императорской академии
Вернёмся к выпускнику с инструментом над трупом. Вот к чему вела вся система: к врачу-практику, готовому к войне, флоту и глухой провинции. За XVIII век школы выпустили сотни таких лекарей, подлекарей и хирургов. Это и был первый крупный слой отечественных медиков, связанных с государством службой и выучкой.
Дальше система меняла облик, и здесь стоит сбавить шаг: превращение школ в академию шло постепенно и заняло не одно десятилетие. В 1786 году госпитальные школы преобразовали в медико-хирургические училища, добавив теоретических предметов, в их числе химию и физиологию. Тогда же школы при петербургских госпиталях по инициативе барона Алексея Васильева свели в Главное врачебное училище. Через несколько лет училище разрослось в академию. Датой её рождения принято считать 1798 год, когда Павел I подписал указ об устроении при госпиталях особого здания для врачебного училища и учебных (анатомических) театров; датировка эта условна, она привязана не к открытию, а к указу о здании. А в 1808 году Александр I даровал академии звание Императорской. Уже в начале XIX века к ней добавились медицинские факультеты Дерптского, Виленского, Харьковского и Казанского университетов.
Госпитальная школа при этом не исчезла бесследно. Её приёмы, а это клинические обходы, обязательные вскрытия, история болезни, единый стандарт, обучение у постели больного, перешли в университетскую медицину и во многом определили лицо русской врачебной школы XIX века.
Так складывается одна непрерывная линия: резальник, древнерусский лекарь-хирург с ножом, лекарь школы 1654 года, медико-хирург петровского госпиталя, а в итоге Императорская академия. Не серия рывков с нуля при каждом новом государе, а долгая дорога длиной в столетия, по которой мы и прошли с самого первого шага.
Информация