Государство против пророчества
В революционном пантеоне Запада нашлось место для тех, кто хотел отменить государство, но не нашлось для того, кто его построил.
Любопытная асимметрия сопровождает посмертную судьбу русских революционеров на Западе. Бюст Ленина в кабинете интеллектуала не компрометирует хозяина, а скорее намекает на широту взгляда. Сочувственная биография Троцкого выходит в респектабельном издательстве и получает премию. Маркс давно перекочевал из политики в университетскую программу, где его читают как диагноста капитализма, а не как его могильщика. И только одно имя из этого ряда продолжает обжигать. Стоит произнести «Сталин», и температура разговора падает, рамки дозволенного сужаются, а собеседник торопится отмежеваться.
Объяснение напрашивается само: масштаб насилия. Но насилие сопровождало всю традицию, к которой принадлежали и остальные. Гражданская война, красный террор, Кронштадт, продотряды — это не сталинская биография. Если бы дело сводилось к крови, неловкость распространялась бы на весь ряд равномерно. Она же распределена странно: к теоретикам снисхождение, к практику холод. Значит, одной морали мало. Работает что-то в самой конструкции, в том, какое место каждая из фигур занимает в долгом споре о том, как должен быть устроен мир.
Язык, в котором государство — это временно
Маркс, Ленин и Троцкий, при всех различиях между ними, говорят на одном языке — на языке, в котором национальное государство есть переходная форма. У Маркса капитализм сам строит мировую систему, стягивая регионы в единый рынок и тем самым готовя единый субъект перемен; границы при этом оказываются искусственной преградой, поддерживаемой буржуазией для удержания власти. У Ленина теория империализма превращает этот вывод в программу: Октябрь мыслится не как событие в России, а как искра, от которой должна заняться Европа. Россия здесь не цель, а запал.
Институциональным воплощением этой логики стал Коминтерн, созданный в Москве в 1919 году как, по ленинской формуле, «союз рабочих всего мира, стремящихся к установлению Советской власти во всех странах». Важно не где находился центр, а кем он себя мыслил. Национальные секции подчинялись решениям международных конгрессов, стратегия определялась интересами мировой революции в целом. Советская Россия выступала не суверенным игроком среди других, а штабом процесса, для которого суверенитет — категория устаревшая.
Дальше всех ушёл Троцкий. Перманентная революция, в его собственном определении, — это революция, «не мирящаяся ни с одной из форм классового господства… которая может закончиться лишь с полной ликвидацией классового общества». Здесь важно это «может закончиться лишь с полной ликвидацией»: финальной точки внутри одной страны у такой революции нет. Государство, рождённое ею, есть плацдарм, а не дом. Закрыть революцию в национальных границах, объявить её завершённой в одной стране для Троцкого — предательство, консервативное окостенение живого процесса. Суверенитет революционного государства измеряется не его территорией, а его вкладом в распространение пожара.
Понятно, отчего эта троица так удобна любому мышлению, которое видит в мире единую систему, а в национальном государстве пережиток. Не обязательно быть марксистом, чтобы оценить язык, на котором государство — это временно. Современный либеральный глобализм вырос не из Маркса, а из послевоенной либеральной мысли, и цели у него обратные: не упразднить капитализм, а упорядочить его в интересах устойчивости и определённой версии прав человека. Но устроены оба проекта похоже. Мир как единая система, в которой решения принимаются на планетарном уровне, а государства встроены в сеть наднациональных правил. И тот, кто это устройство когда-то отчеканил, остаётся полезным предком, даже если его рецепты давно отброшены.
Здесь обычно возражают, что я смешиваю несовместимое: коммунистический интернационализм и Давосский форум — антиподы, один хотел отнять собственность, другой её охраняет. Возражение справедливо по содержанию и промахивается по форме. По целям между этими проектами пропасть. А вот в одном они совпадают: оба отказывают национальному государству в статусе окончательной величины. Именно это сходство и наследуют, когда ставят бюст на полку.
Тот, кто выбрал дом вместо пожара
Сталин вышел из той же традиции и говорил на том же языке. Но в трёх решающих точках он сделал выбор, переворачивающий смысл всей конструкции.
Первая точка — середина двадцатых, спор о том, можно ли построить социализм в одной стране, не дожидаясь революции в развитой Европе. До этого ответ был самоочевиден: нельзя, Октябрь лишь начало, без Германии и Франции советский эксперимент обречён. Доктрина «социализма в одной стране» переворачивает посылку. СССР может и должен завершить строительство, опираясь на собственные ресурсы и не связывая свою судьбу с чужими революциями. А раз судьба страны больше не зависит от революций за рубежом, она становится ценностью сама по себе, а не топливом для мирового пожара. В переводе с идеологического языка на политический это означало простую вещь: государство из инструмента превращалось в цель.
Разгром троцкистской линии часто читают как сведение счётов. Личные счёты, возможно, и были, но даже без них столкновение оставалось неизбежным. Две посылки несовместимы в одной голове и в одной партии: либо государство — плацдарм, который не жаль израсходовать ради мирового пожара, либо государство — то, ради чего всё и затевается. Победила вторая. Коминтерн уцелел, но сменил природу: из штаба мировой революции он стал инструментом советской внешней политики, координируемым из Москвы и в интересах Москвы. Революцию, по сути, заперли в границах одной страны, которая отныне сама решала, что считать истинным социализмом.
Вторая точка — август 1939 года. К этому моменту европейская политика выстроилась так, что СССР отводилась заранее написанная роль. Мюнхен годом раньше показал готовность западных столиц жертвовать малыми государствами ради умиротворения Берлина и намекнул, что западные столицы не прочь развернуть немецкую экспансию на восток, против СССР. Пакт о ненападении обрушил эту партию в шахматном смысле слова — расклад, который в европейских столицах считали уже разыгранным. Оставим в стороне его моральную цену, которую и российская дипломатия признаёт предметом неоднозначным, и посмотрим на механику. Сталин отказался играть отведённую роль и сыграл свою. Вместо ожидаемой конфигурации «Германия против СССР» возникла комбинация, которую никто в европейских столицах не закладывал. Суверенный игрок повёл себя именно как суверенный, непредсказуемо для тех, кто рассчитывал ходить им как фигурой.
Третья точка растянута во времени, но сходится в одной дате. 29 августа 1949 года на Семипалатинском полигоне испытан РДС-1. Путь к нему был коротким и предельно напряжённым: первый в Евразии реактор Ф-1 заработал в Москве в декабре 1946-го, и за неполные три года страна, лежавшая в руинах, прошла дистанцию до собственной бомбы. Монополия рухнула. Мир стал двуцентричным, чего не предполагала ни одна модель послевоенного порядка, выстроенная вокруг монополии одной сверхдержавы. Михаил Ковальчук, президент Курчатовского института, формулирует эффект без околичностей: речь о цепи решений военных и первых послевоенных лет, частью которой стал и атомный проект, благодаря которым страна выжила и осталась суверенной, потому что эти решения «переформатировали мир, сделали нас величайшей сверхдержавой». Ядерный паритет означал, что ни одну из сторон нельзя демонтировать военным путём. У мира появилась вторая точка опоры, и убрать её, не повалив всю постройку, уже было нельзя.
Структурная несовместимость, а не заговор
Соблазнительно описать всё это как срыв чьего-то замысла: был, мол, план собрать планету под единым началом, а Сталин его трижды поломал. Соблазн понятный, но ложный. Никакого единого штаба с директивами история не предъявляет, и аналитика, которая на него опирается, рассыпается при первом же требовании доказательств. Дело не в людях. Несовместимы не персоны и не тайные комитеты, несовместимы два взгляда на устройство мира.
Один взгляд видит в государстве проходную форму: для марксиста это ступень на пути к бесклассовому обществу, для либерального глобалиста — узел в сети, подчинённый правилам, написанным выше. Другой видит в государстве конечную величину, носителя интересов, укоренённых в географии и истории, который ни в чьём проекте растворяться не намерен. Первый взгляд легко признаёт революционера-интернационалиста своим, даже споря с его целями. Второй не признаёт, потому что тот бьёт по самой его предпосылке.
Отсюда и распределение симпатий. Маркс дал язык для разговора о мире как единой системе. Ленин построил наднациональный центр и помыслил революцию в планетарном горизонте. Троцкий довёл идею до предела, объявив всякое государство временным плацдармом. Все трое, как бы ни относиться к ним по существу, удобны мышлению, для которого национальное есть пережиток. Сталин в этом ряду чужой не потому, что был жёстче (жёсткости хватало всем), а потому, что в трёх точках выбрал дом вместо пожара. Революционеры обещали отменить государство. Он его построил. Для проекта, мыслящего государство как помеху, нет фигуры неудобнее, чем та, что превратила помеху в крепость.
Сегодняшний спор повторяет старую схему в новых декорациях. Линия противостояния пролегает между либеральным глобализмом, настаивающим на сети наднациональных правил, и тем, что в современной аналитике называют суверенным интернационализмом, — правом государств и цивилизаций самим определять свой путь. Россия после 2022 года развернулась к структурам вне западного мира — БРИКС, ШОС, евразийской интеграции — и соединила язык суверенитета с антиколониальной риторикой, в которой Запад предстаёт центром, отстаивающим уходящее доминирование. В этом контуре исторические фигуры снова работают как коды. Маркса перечитывают как метод анализа капитализма. Ленина вспоминают как соединителя революции с государственным строительством. А Сталин остаётся знаком того самого выбора — в пользу центра, который ни в чей проект встраиваться не желает.
Тут надо себя одёрнуть. Схема повторяется, но материал другой: тогда был биполярный мир с понятными правилами игры, сейчас правил нет ни у кого, и это меняет всё, кроме внешнего сходства сюжета. Старая развилка между логикой государства и логикой мирового проекта никуда не делась, но проходить её каждому поколению приходится заново, своими ногами, без гарантии, что прежний выбор сработает дважды. Вопрос, который оставляет эта история, обращён к тем, кто чертит будущее. Способна ли вообще конструкция единого мирового порядка вместить такой центр, согласный сотрудничать, но отказывающийся растворяться? Или ему так и суждено всякий раз застревать костью в горле — слишком твёрдым, чтобы проглотить, и слишком крупным, чтобы выплюнуть.
Информация