Адские машины Кронштадта: оружие, не потопившее ни корабля
За Крымскую войну русский флот выставил на подходах к своим базам 2558 морских мин. Ни одна из них не отправила вражеский корабль на дно. И всё же летом 1855 года соединённая англо-французская эскадра, сильнейшая на Балтике, так и не решилась прорываться к Кронштадту, во многом из-за минных заграждений. История первых русских мин — это история без единого потопленного корабля. И при этом история оружия, которое своё дело сделало.
Мокрый подполковник
Первый проект морской мины набросал в самом конце XVIII века американец Роберт Фултон, тот самый, что позже прославится колёсным пароходом. Но первый зафиксированный опыт с подводным подрывом заряда, прообразом донной мины, прогремел в России. В 1807 году его произвёл подполковник Иван Фитцум, преподаватель морского и артиллерийского кадетских корпусов.
Описание опыта он оставил сам, в записке об употреблении брандеров и подводных фугасов для защиты фарватеров и узких проходов. Заряд был игрушечный по военным меркам: фунт пороха (около 0,41 кг) в холщовом мешочке, обмазанном смолой, с привязанным кирпичом, чтобы держать мешок у дна. Глубина составляла «почти полтора фута», то есть около 0,46 м. Фитцум, ещё один офицер лаборатории и двенадцать пушкарей встали в пятнадцати шагах, не ожидая многого от такой малости.
«Когда взорвание сделалось, то почувствовал, что на меня падают большие капли воды, и падали до тех пор, пока не промочили меня насквозь, хотя я бежал из всей силы на 30 шагов от оного, дабы избавиться от сего неожидаемого дождя. Кирпич был брошен на сорок сажен на противный берег. Кол, толщиною более трёх дюймов в диаметре, был сломан на две части, кои летели над нашими головами».
Сорок сажен — это около 85 м, и именно на такую дальность отбросило кирпич. Кол толщиной более 7,6 см переломило надвое. За комической сценой промокшего насквозь подполковника стояла трезвая мысль: заряд под водой делает с деревом и человеком много больше, чем можно ждать от его веса. Оставалось понять, как привести заряд в действие в нужную секунду.
Электричество входит в дело
Ответ принесло электричество. В октябре 1812 года на Неве свои первые неконтактные гальванические мины испытал Павел Шиллинг, фигура на стыке дипломатии, востоковедения и физики, один из пионеров электрического телеграфа. Когда электричество для большинства оставалось ярмарочным фокусом из лаборатории, подрыв заряда током с берега делал момент взрыва управляемым, превращая мину из неуправляемого фугаса в инженерное устройство.
Систематически развивать эту идею взялся Борис Якоби, физик-электротехник, приглашённый в Россию в 1835 году по рекомендации в том числе Шиллинга. В 1840 году Якоби разработал первую в мире конструкцию гальванической морской мины. Под работы создали особую гальваническую команду, а для руководства ими — Комитет о подводных опытах.
В журнале Комитета сохранилась запись от 22 июня (4 июля по новому стилю) 1840 года. На фарватере Большой Невки взорвали мину со 120 фунтами пороха (около 49 кг), опущенную на семь футов (около 2,1 м). Над ней закрепили лодку длиной шестнадцать футов (около 4,9 м). Взрыв вскинул водяной столб с обломками лодки на десятки метров: заряд показал ту же разрушительную силу, что некогда поразила Фитцума. Вывод членов Комитета был сухим: подводная мина, даже отделённая от цели толщей воды, способна нанести ей сильнейший вред.
К началу 1850-х Якоби оснастил мины гальваноударными взрывателями. Они срабатывали на контакт с вражеским корпусом, но сохраняли проводную связь с берегом, откуда мину можно было отключить, пропуская свои суда. Тогда же, к лету 1850 года, в его распоряжении оказался первый в мире минный заградитель — 18-вёсельный катер с помостами в носу и корме. Кран с лебёдками-брашпилями опускал мины за борт через отверстия в настиле. В отчёте 1851 года Якоби формулировал ставку прямо:
«При малоценности их и при огромном моральном влиянии, которое они производят на неприятеля, подводные мины принадлежат к самому действительному и вернейшему средству обороны».
Слова о «моральном влиянии» окажутся точнее, чем мог предполагать сам академик.
Две мины — две сметы
Параллельно с Якоби в Россию пришёл швед Эммануил Нобель со своими минами с пиротехническим ударным взрывателем. Конкуренция была не только инженерной, но и финансовой: за конструкцию мины Нобеля Россия по указу Николая I заплатила 25 тысяч рублей серебром, выкупив право на её производство, с началом серийного выпуска в 1851 году.
При этом отечественная альтернатива по части взрывателей существовала давно: ещё в 1828 году адъюнкт-профессор Константин Власов разработал гальваноударную «власовскую трубку». Именно она и стала основным взрывателем русских мин в Крымскую войну. Так вышло, что русские мины часто несли отечественный взрыватель в иностранном корпусе.
У флота оказались две линии. Мины Якоби были надёжны, но сложны и дороги. Мины Нобеля были проще, дешевле и быстрее в постановке, ценой меньшей надёжности. Выбор сделали в пользу сочетания обеих линий: ставили и те, и другие.
В январе 1854 года, уже после начала войны, Якоби получил высочайшее повеление приступить «немедленно и секретно» к приготовлению мин. Главной целью противника на Балтике был Кронштадт, морские ворота к столице, Санкт-Петербургу. В конце апреля 1854 года первые 105 мин Якоби выставили между фортами «Александр I» и «Павел I», чуть позже ещё 60 легли между «Петром I» и «Кроншлотом». Надёжных мин Якоби не хватало, и в конце июня южнее форта «Павел I» поставили первые 92 мины Нобеля.
Итоговая раскладка только под Кронштадтом красноречива: из 1865 мин лишь 474 были конструкции Якоби, а 1391 — конструкции Нобеля. Дешёвая массовая мина просто пересилила дорогую надёжную числом, и арифметика производства оказалась важнее достоинств конструкции. Именно на нобелевских минах подорвутся корабли союзников.
Двадцатое июня, взрыв, который ничего не потопил
О минных заграждениях у Кронштадта противник знал заранее. Когда 14 июня 1854 года соединённый флот появился на траверзе крепости, он не стал атаковать и через неделю ушёл. На решение работали не только мины: мощь самих фортов, мелководье, риск завязнуть под огнём береговых батарей. Вернулся флот год спустя и на собственном опыте узнал, что такое «русские адские машины».
Сами обстоятельства первого подрыва спорны, ведь источники путаются и в дате, и даже в месте событий. Русская историография держится 20 (8 по старому стилю) июня 1855 года. Французский историк барон Сезар Лекат де Базанкур, по сути, официальный летописец кампании, называл 9 июня по новому стилю. Лондонская «Таймс» датировала события 17 июня и относила их и вовсе к окрестностям Свеаборга и Гельсингфорса. Неудивительно: очевидцы плохо понимали, с чем именно столкнулись.
Само описание подрыва заслуживает доверия, ведь заподозрить французского историка в симпатии к русским трудно. По Базанкуру, пароходофрегат Merlin под началом капитана Сулливана шёл в двух с половиной морских милях (около 4,6 км) от берега.
«В его передней части раздался глухой взрыв, за которым немедленно последовало сотрясение страшной силы, подобное тому, что испытывает судно, наскочив на скалу. Волны закипели и разошлись в стороны со зловещим завыванием. Это, без сомнения, был взрыв одной из этих подводных адских машин».
Сулливан отвёл корабль дальше от берега и пошёл малым ходом, но через несколько минут получил второй взрыв, ещё сильнее. Шедший к нему на помощь пароход Firefly подорвался у форштевня; Merlin отделяло от него больше кабельтова (около 185 м), но сотрясение ощутили и на нём. В тот день, по русским данным, подорвались четыре судна англо-французской эскадры. Ни одно не затонуло.
С 1997 года 20 июня отмечается как День специалистов минно-торпедной службы ВМФ России.
Сила без потопления
За всю войну русские моряки выставили по всем театрам — у Кронштадта, Ревеля, Усть-Двинска, Свеаборга, на Дунае, Буге и в Керченском проливе — 2558 якорных мин самых разных конструкций. Ни одна не потопила вражеский корабль. При слабости заряда и несовершенстве взрывателей это объяснимо. Корпуса они трясли и калечили, экипажи пугали до дрожи. А вот ко дну ни один корабль так и не пошёл.
И всё же мины сделали ровно то, на что Якоби делал ставку ещё в 1851-м, — внушили страх. Эскадра, испытавшая на себе глухой взрыв в передней части корпуса, предпочла не идти дальше. Несмотря на отсутствие потопленных кораблей, опыт сочли удачным и продолжили совершенствовать минное оружие.
Полвека спустя, в Первую мировую, германские подводники признавались, что по-настоящему страшит их на Балтике только одна угроза. Не береговые батареи, не дозоры, не корабли — русская морская мина.
Информация