Бессарабский гамбит

Освобождение Бессарабии в августе 1944 года

Когда мы вспоминаем о Ясско-Кишинёвской операции РККА 1944 года, седьмом из «десяти сталинских ударов» (так советская историография называла крупные наступательные операции того года), то прежде всего думаем, как важно было вывести союзную Гитлеру Румынию из войны и перекрыть поставки нефти в Третий рейх. А вот вопросы, которые к этому привели, — вовлечение Румынии в антисоветскую коалицию и предвоенный спор вокруг Бессарабии — обычно остаются в тени. Словно события 1944 года не вытекают напрямую из решений 1940-го.

Сразу обозначу рамку. Дальше многое — моя реконструкция мотивов, а не установленные факты. Где я перехожу к догадкам, оговариваю; постоянно повторять «полагаю» не буду.

Далёкое прошлое

Причерноморская область между Днестром и Прутом, населённая православными (преимущественно молдаванами и, реже, русскими старообрядцами), впервые вошла в состав России по итогам русско-турецкой войны 1806–1812 годов и Бухарестского мира. Заметную роль в кампании и в подписании мира сыграл М. И. Кутузов, хотя само присоединение было делом не одной его дипломатии, а войны и решения имперского руководства.

Каковы были основания для такого расширения?

Российская империя, крупнейшая православная монархия, покровительствовала единоверцам, и это входило в государственную идеологию. Особенно чутко императоры относились к тем, кто жил под властью иноверных государей, — а это почти весь Балканский полуостров, и Бессарабия как ближний подступ к нему.

Со времён крымских походов Россия стремилась отодвинуть османов от южных рубежей, вплоть до захвата проливов и возвращения Константинополя в православный мир. Укрепление в Бессарабии эту цель приближало, а грядущая война с Наполеоном заставляла торопиться: чтобы высвободить армию, Россия удовольствовалась меньшим и провела границу по Пруту.

И ещё деталь, скорее ироническая, чем весомая. По итогам разделов Речи Посполитой 1793–1795 годов Кутузовы владели поместьем с землёй и крестьянами под Житомиром. Так что человек, которому вскоре предстояло стать спасителем России, отодвигал враждебную границу заодно и от семейных активов. И, заметим, никакого конфликта интересов.

К концу XIX века турецкое влияние на Балканах было подорвано, о религиозном угнетении православных на Дунае речь уже не шла, а Румыния обрела международно признанную независимость. Зато выяснилось, что Бессарабия основательно заселена восточнославянскими переселенцами, прежде всего малороссами. Мотив удержания территории, думаю, сместился с религиозного на религиозно-национальный, хотя одним этим дело не исчерпывалось: работали и стратегия, и экономика.

По переписи 1897 года в Бессарабской губернии жило около 1,93 млн человек. Крупнейшей группой были молдаване, примерно 47–48%; малороссы (украинцы) — около 19–20%, великороссы — 7–8%. То есть восточные славяне вместе давали около 27–28%, но это два разных народа, а не «русские» в узком смысле, а значит, о славянском, тем более русском, большинстве в крае говорить не приходится. К 1940 году население, надо думать, выросло, но насколько — вопрос открытый. На 1908 год встречается цифра 2344 тыс. человек, на 1915-й (оценочно) — 2686 тыс. Отсюда легко экстраполировать три — три с половиной миллиона к 1940-му, но это лишь прикидка, а не перепись, и верхняя граница выглядит завышенной. На демографию давили разнонаправленные силы: аграрное перенаселение, эмиграция, расхождение румынской и советской статистики, спорные границы учёта.

За относительно стабильный рост населения говорит одно: в 1918–1922 годах, при первой румынской оккупации, междуречье осталось в стороне от боёв Гражданской войны, а позже — от коллективизации и голода. (В Восточной Европе в 1932–1933 годах голод тоже был, но о его последствиях известно меньше.) Речь, однако, именно об общем росте. Доля же восточных славян при этом, скорее всего, не выросла, а снизилась: с аннексией они утратили прежний социально-политический вес, кто-то уехал, кто-то переписался в молдаване, титульную для края нацию.

Недавнее прошлое

К 1940 году Бессарабия была России культурно ближе, чем Прибалтика или Галиция, ещё в Средние века ушедшая в католичество: сказывались и православие, и более раннее, и более долгое пребывание в составе империи. Но «русским миром» в узком смысле край назвать трудно — молдаване составляли относительное большинство, а восточные славяне вместе едва набирали около 27–28%. Так что резон расширения за Днестр вроде бы очевиден. Вроде бы — но к этому противоречию я ещё вернусь.

А была ли ранняя страна Советов средством возрождения русского мира — или проектом интернациональной, атеистической диктатуры пролетариата, для которой русский мир был лишь площадкой и инструментом? Показательно, что при Брестском договоре большевики ради удержания власти пошли на то, на что не решилось ни одно временное правительство, — уступили западные территории вместе со славянским или смешанным населением. С Бессарабией, впрочем, сюжет тоньше: к моменту Бреста она уже была под Румынией, так что прямой «отдачи» именно междуречья тут не было.

Это историческое фото конца XIX — начала XX века изображает жителей Бессарабской губернии, которая включала территории современной Молдовы и части Одесской и Черновицкой областей Украины

Промышленность в Бессарабии была слабой, крупных ресурсов не было, а значит, невелик был и пролетариат в марксистском смысле. Говорить о полном отсутствии рабочих (транспорт, мелкие предприятия) было бы преувеличением, но погоды они не делали. Кишинёв, единственный крупный город края, за годы румынского владения почти не вырос [прим. 5], тогда как СССР с 1926 по 1939 год урбанизировался вдвое. Население области было аграрным (около 85% по Большой российской энциклопедии) и малограмотным; его интеграция увеличивала долю крестьянства и снижала долю правящего класса — рабочих. Плюс расходы на переучивание новых граждан под советские стандарты; царям, по крайней мере, не приходилось в своё время обращать их в православие. Так что с узкой точки зрения укрепления пролетарской власти присоединение выглядело скорее обузой, чем выигрышем, — по крайней мере на коротком горизонте, а он-то как раз и был приоритетен накануне войны.

Всё это, конечно, кабинетная реконструкция: на деле Москву вело не соотношение рабочих и крестьян, а стратегия — глубина обороны, устье Дуная, прикрытие Одессы, соперничество с Германией.

Что до безопасности?
Границу отодвинули примерно на сто километров — и тут же пришлось обустраивать её новую охрану и оборону, тратя пусть не самые большие, но народные деньги. В 1941-м эта наспех сделанная оборона на румынском участке держалась стойко: кагульские пограничники получили звание Героя лишь немногим позже могилёвских защитников [прим. 1]. Но есть ли принципиальная разница, на каком именно рубеже встречать удар? В Одессе, в отличие от Ленинграда, не концентрировалось 30–35% оборонной промышленности страны (эту цифру Сталин назвал на апрельском совещании 1940 года, именно про «оборонную промышленность»), то есть потеря приграничной полосы не грозила таким ущербом. Больше того: ударить по нефтепромыслам Плоешти советская авиация могла и со старых рубежей — от Одессы до них около четырёхсот километров, вдвое ближе, чем от Моонзундских островов до Берлина, который наши бомбардировщики всё же достигали в 1941-м. Значит, отвоёванная сотня километров мало что меняла в главном.

Серьёзным минусом была бы потеря контроля над устьем Дуная. Но нужна ли для этого вся Бессарабия? Безопасность Финского залива, например, обеспечила аренда базы в Ханко, и я допускаю, что похожий вариант — без ущемления национального достоинства румын — можно было предложить и по Дунаю. Хотя это уже область догадок: обстановка вокруг Румынии 1940 года отличалась от финской, да и саму Ханко Москва получила не миром, а нажимом. Так что аналогия хромает: речь могла бы идти лишь о менее жёстком варианте того же силового торга.

Куда важнее для СССР была безопасность северо-западных рубежей. (Прибалтику советская пропаганда привычно называла «плацдармом агрессии», но удары по России шли и с юга, и с запада, так что формула эта скорее риторическая, чем точная.) В июне 1940-го советские войска уже стояли в Прибалтике, но её присоединение оформили лишь к началу августа. Затевать на этом фоне, да ещё после недавнего сопротивления Финляндии, второстепенную бессарабскую комбинацию, не завершив главного и уже начатого дела, — шаг по меньшей мере неочевидный.

Тем более что боевой потенциал Румынии генштаб ещё в 1938 году (записка Шапошникова Ворошилову) оценивал в 35 пехотных дивизий. В том же документе Финляндию, Эстонию и Латвию вместе оценили в 20 дивизий, так что моё «Румыния в разы мощнее финнов» держится не на прямой цитате, а на грубом сопоставлении. А ведь Финляндию РККА «умиротворяла» больше ста дней, полного разгрома так и не добившись. На апрельском совещании 1940 года недостатки армии, включая слабую подготовку красных командиров, отмечал лично Сталин. Устранить их за два с половиной месяца было нельзя. Выходит, силой соседу грозили, не залечив ран предыдущей войны.

Здесь и смыкается обещанное противоречие: «очевидный» резон расширения за Днестр на поверку не находит опоры — безусловных плюсов в бессарабском восстановлении «исторической справедливости» летом 1940-го попросту не видно.

Минусы будущего

Начавшаяся 1 сентября 1939 года «война моторов» была и войной ресурсов. Морскую нефть из-за океана немцам блокировала Великобритания, а внутри Европы они черпали топливо главным образом в Румынии. Направление читалось задолго до ультиматума Молотова: соответствующее соглашение (кредит в 250 млн рейхсмарок) немцы заключили ещё в марте 1939 года. Лишить Германию топлива накануне схватки — куда более весомый довод укреплять отношения с Бухарестом, чем затевать новый конфликт вокруг спорной «исторической справедливости». Показательно, замечу в скобках, что имперское наследие Причерноморья советская пропаганда осваивала выборочно: заслуги того же светлейшего князя Потёмкина она скорее замалчивала. Прямых прав на Бессарабию это, конечно, не «отменяло» — тут я забегаю в догадку, — но и опоры на имперскую традицию Москве не давало. Впрочем, к территориальному спору 1940 года всё это отношения почти не имеет. Правда, и с нефтью не всё просто: Берлин уже плотно работал с румынами, а «нефть» и «Бессарабия» не были для Москвы взаимоисключающими — советская цель была прежде всего территориальной.

К позиции СССР по Бессарабии Германия отнеслась как к согласованной ещё в 1939 году сфере интересов: накануне ультиматума Молотов консультировался с Риббентропом через посла Шуленбурга, и Берлин предпочёл не обострять. А вот требования по Северной Буковине немцев удивили: эта территория в состав Российской империи не входила и в договорённости 1939 года не включалась, и вопрос называли «новым». В обмен на давление на Бухарест СССР пообещал учесть германские интересы в нефтяных районах остальной Румынии. И тут напрашивается вопрос: разве такой размен, да ещё небезвозмездный, менее двусмыслен, чем простое признание сложившихся границ?

Демонстрация в честь присоединения Бессарабии к СССР, прошедшая в июне 1940 года

В ультиматуме Молотов слукавил, назвав Бессарабию населённой «главным образом» украинцами, а жителей Северной Буковины — исторически связанными с Советской Украиной. Формулировка натянутая: она годится для отдельных районов и для Буковины, но не для всей Бессарабии с её молдавским большинством, и скорое создание Молдавской ССР это косвенно подтверждает — иначе территория целиком отошла бы Украине. Передачу обосновывали ещё и «компенсацией ущерба» за 22 года румынской эксплуатации — подход, отдающий чистой бухгалтерией. А ведь в 1924 году наркоминдел Литвинов настаивал на плебисците в Бессарабии; после коллективизации и голода 1930-х о плебисците предпочли забыть.

Ещё штрих: в ответе Риббентроп сообщил об интересах Венгрии и Болгарии к приграничным районам Румынии. Двумя годами раньше Венгрия с немецкой помощью получила юг Словакии по Первому Венскому арбитражу, и пересмотр венгерско-румынской границы выглядел логичным продолжением. Заметим, Румыния тогда, в отличие от Венгрии, ещё не входила в Антикоминтерновский пакт. После падения Франции французское покровительство — «романская крыша», опиравшаяся и на языковое родство румын с Францией, — рухнуло, британская опора прохудилась, и Москва, казалось, могла перетянуть соседа к себе. Сама судьба словно толкала румын в наши объятия. Казалось. На деле в румынских элитах прочно сидел антисоветский настрой и память о 1918 годе, так что «естественный союзник» — идеализация; речь шла бы в лучшем случае об ограниченном и недолгом нейтралитете.

Чем объяснить готовность Москвы упомянуть венгерские интересы — при том что венгерские части через пару лет оставят по себе тяжёлую память на оккупированных территориях, — наверняка сказать не берусь. Напрашивается несколько версий: память о Гражданской, где бывшие венгерские пленные помогали красным; расчёт, что чужие территориальные претензии свяжут Румынию и ослабят её; наконец, простое следование логике общего с Берлином «размена сфер». Ни одна не тянет на исчерпывающее объяснение. Как бы то ни было, вместо того чтобы подставить румынам плечо, Сталин подставил подножку — и вместо союзника лишь подтолкнул соседа к Германии, подпалив тот сарай, от которого через год займётся и собственный двор. Берлин в итоге получил готовое: румынские склады горюче-смазочных материалов (ГСМ) и передовые аэродромы для ударов по Югославии и Крыму, а в перспективе — Дунай на всём протяжении и две румынские армии на советско-германском фронте (итальянцы и венгры выставили столько же совокупно, больше — только сами немцы). Добавлю: собственный флот на Чёрном море немцы начали разворачивать лишь с 1942 года, а до того — и во многом позже — для снабжения кавказской группировки, а затем для эвакуации с Тамани и из Севастополя пользовались румынским. В августе 1940-го Второй Венский арбитраж уладил румынско-венгерский спор, сделав обе стороны союзниками Оси, — правда, судьбу Трансильвании решали прежде всего Германия и Италия, влияние СССР тут было невелико.

Расчленение страны подстегнуло в румынском обществе национализм — вполне естественную реакцию народа, и это стало одним из факторов прихода к власти кондукэтора (рум. Conducător — «вождь») И. Антонеску. Именно одним из: сыграли роль и Второй Венский арбитраж с потерей Трансильвании, и внутренний кризис, и отречение Кароля II. Антонеску укрепил курс на Германию, которая в компенсацию за Трансильванию и Южную Добруджу посулила восточные земли Транснистрии. Уже в сентябре 1940-го нарком обороны и уроженец Бессарабии С. Тимошенко писал Сталину о возможном румынском реваншизме — а значит, о рисках знали. 7 октября в Румынию вошли две немецкие дивизии (при иных раскладах эти дивизии вполне могли быть советскими), взяв под контроль нефтепромыслы, а в ноябре, за месяц до утверждения плана «Барбаросса», страна присоединилась к Тройственному и Антикоминтерновскому пактам, став для рейха одним из важнейших поставщиков нефти и сырья [прим. 2].

Альтернативы возможные и невозможные

Как повели бы себя румыны, выступи венгры с претензиями раньше, — это уже альтернативная история. Совсем не факт, что венгры возвысили бы голос, не подай Сталин пример, а тем более заключи он с румынами договор о признании границ (в пакте Германия декларировала «политическую незаинтересованность» в юго-восточной Европе), об аренде базы на Дунае и, как вариант, о поставках нефти. Стратегический союзник из Румынии был мелковат, но тактический попутчик — точно не слабее Монголии. Нарушила бы она такой договор в июне 1941-го? А зачем ей это, не потеряй она половину территории годом раньше, да ещё без Антонеску во власти? А если и нарушила бы — то не сразу (в Первую мировую румыны выжидали два года). Хотя честно признаю: даже без ультиматума немецкий аппетит к румынской нефти и давление Берлина после краха Франции никуда бы не делись, так что нейтралитет Бухареста был бы в лучшем случае временным.

Дальше расклады просчитать сложно. Но факторы, которые продлили бы войну или увеличили наши потери именно из-за невступления Румынии в июне 1941-го, найти трудно. И тем более трудно вообразить, что Сталин в июне 1940-го предвидел, как в ноябре 1942-го румыны на фланге под Сталинградом позволят замкнуть кольцо вокруг Паулюса.

И тут стоит себя одёрнуть: добрая половина этих «минусов будущего» видна только задним числом. Судить решение по итогам 1941–1942 годов проще, чем по тому, что было известно в момент выбора. Честнее спрашивать не «к чему это привело», а «какие риски и выгоды виделись тогда».

А виделись, между прочим, и вполне рациональные доводы за присоединение: снять давний спор с Румынией; выровнять границу и добавить обороне глубины на юго-западе; взять под контроль подходы к Дунаю; получить железную дорогу Львов — Черновцы; наконец, воспользоваться «окном» после падения Франции. И здесь важно развести два случая: Бессарабия входила в согласованную с Германией сферу интересов 1939 года, а Северная Буковина — нет, и требование по ней было куда спорнее. Всё это не делает решение верным, но показывает, что за ним стояла не одна идеология. Больше того, отказ от Бессарабии означал бы для Москвы добровольный отказ от уже «выторгованного» у Берлина, а на такой шаг в логике того лета пойти было почти невозможно. Так что мой довод про Ханко снимает проблему лишь отчасти.

Не мог Сталин предвидеть и разрушительного карпатского землетрясения ноября 1940-го, последствия которого пришлось разгребать за счёт советского бюджета. А в апреле 1941-го СССР с опозданием подпишет с Югославией договор о дружбе и ненападении. Румыния и Дунай были одним из кратчайших путей туда — для тех же поставок оружия, — хотя к тому моменту Германия уже решала югославский вопрос силой, а реальность транзита зависела бы от позиции Бухареста. Поссорившись с Румынией, наша страна подрубила сук, на котором потом можно было бы посидеть с комфортом.

Парад Красной армии в Кишиневе, состоявшийся 4 июля 1940 года после присоединения Бессарабии и Северной Буковины к СССР

Цена реинтеграции

Ещё одна иллюстрация — и сразу предупрежу, что доказательство из неё слабое. Среди одиннадцати с лишним тысяч Героев Советского Союза за войну мне удалось найти (по ресурсу «Герои страны») русифицированные фамилии пяти молдаван (ничего личного, но именно этот народ — титульный за Днестром), тогда как В. Мединский со ссылкой на Монетный двор называет двух. Считать эти цифры доказательством нельзя: всё упирается в критерий учёта — по месту рождения, по паспорту, по самоощущению [прим. 3]. Это частная выборка, не более. С такой поправкой на её фоне 33 Героя-осетина (а осетин в 1939 году было в 9–10 раз меньше, чем населения Бессарабии) и даже 14 литовцев, чьи территориальные дивизии первыми открыли фронт в июне 1941-го, смотрятся иначе.

Все пятеро молдаван родились восточнее Днестра — в Казахстане, Одесской области, левобережном Приднестровье. Среди уроженцев «румынской» части — лишь один Герой (еврей), призванный в 1942-м на Северном Кавказе, куда успел переехать перед самой войной. Два полных кавалера ордена Славы (молдаванин и украинец) призваны в конце 1944-го; в оккупацию они имели работу и в партизанах не числились. То есть далеко не для всех из миллионов жителей края, успевших пожить при советской власти всего год, война была Великой, а тем более Отечественной. Косвенно это говорит о слабой интеграции региона, но прямые сравнения между народами тут некорректны: сказывались и оккупация до 1944 года, и малая доля молдаван в довоенной РККА. Положение бессарабцев вообще было двусмысленным: некоторые успели побывать и под румынской, и под советской мобилизацией — в молдавской прессе попадалась заметка, как И. Додон в бытность президентом поздравлял такого ветерана с Днём Победы. Что тоже не располагало к геройству под, по сути, чужими знамёнами. В структуре пленных (по одной из публикаций) фигурирует группа молдаван порядка 14 тысяч — целая, хоть и недобровольческая, дивизия — при 187 тысячах пленных румын [прим. 4]. Всё это добавляет сомнений в «исторической справедливости» возврата, хотя и тут я бы не педалировал.

Резоны Российской империи образца 1812 года к 1940-му во многом устарели, а в «войне моторов» на первый план вышли иные аргументы. Отказавшись от присоединения Финляндии и вернув полякам Белосток, пробывший в составе империи дольше Бессарабии, Сталин показал, что пресловутая «историческая справедливость» для него не догма. Спор тлел и после 1945-го, уже в рамках советского вассалитета: Румыния осталась единственной страной ОВД (Организации Варшавского договора), не поддержавшей вмешательство в Пражскую весну 1968 года (с оговоркой, что статус давно отколовшейся Албании — вопрос отдельный). А по-настоящему выиграли от бессарабской комбинации, пожалуй, лишь двое: маршал Тимошенко, получивший возможность навещать могилы предков, не выезжая за границу, да ценители молдавского «Белого аиста», что десятилетиями звался коньяком, не будучи им по строгим меркам. Само же приобретение обошлось несоизмеримо дороже, чем стоило: платить за войну пришлось всему советскому народу — потерями, рядом с которыми довоенное население Бессарабии кажется малой величиной. Впрочем, последнее — уже фигура речи, а не подсчёт. Если это и был гамбит, то из тех, где отданная фигура так и не вернулась выигрышем: жертву принесли, а позиционного перевеса не получили.

Примечания. [1] Датировка «кагульские пограничники — немногим позже могилёвских защитников» требует сверки по указам о присвоении звания Героя Советского Союза. [2] Встречающаяся формула «третий торговый партнёр рейха» без указания года и методики не подтверждается и остаётся публицистической. [3] Статистика Героев по национальностям зависит от методики учёта и требует отдельного исследования; приведённые цифры — примеры из отдельных выборок. [4] Число «около 14 тысяч молдаван» приводится по Военно-историческому журналу (1990, № 9) и требует сверки по оригиналу публикации. [5] Статус Кишинёва как «единственного города-стотысячника» на 1940 год требует проверки: по переписи 1897 года в городе было около 108 тыс. жителей, но динамику межвоенного периода и сопоставление с другими городами края нужно уточнять.