Война зашита в генах: почему человечество не сможет отменить войну, как ни старайся
– А ты… был… бетризован? – Что это значит? – Не был?! – Да я даже не знаю, что это значит. Наис… девочка, что с тобой? – Нет… не был, – шептала она. – Если б был, ты бы, наверно, знал. Я хотел подойти к ней. Она вскинула руки. – Не подходи! Нет! Нет! Умоляю! Она попятилась к стене.
«Возвращение со звезд» Станислав Лем
«Возвращение со звезд» Станислав Лем
В военной истории редко уделяется много места обсуждению причин войн, поскольку эта тема, как предполагается, относится к другим дисциплинам, помимо истории. Хотя единого мнения о том, к каким именно, нет. Тут и социология, и экономика, и политика… и даже психология — на любой вкус и выбор. Дискуссия о причинах войн долгое время была сосредоточена на вопросе о том, является ли война продуктом природы или воспитания, наследственности или окружающей среды, предметом естественных или социальных наук. Эта полемика безрезультатно продолжается со времен Просвещения и философов Томаса Гоббса (1588-1679) и Жан-Жака Руссо (1712-1778).
В XX веке дискуссия резко поляризовалась, а две противоположные позиции стали ассоциироваться с политическими программами. Первая основана на предположении Гоббса о том, что «военные привычки» присущи человеческой природе и являются одним из необходимых условий человеческого существования. И вторая, руссоистская точка зрения, согласно которой эти привычки прививаются человеку в процессе аккультурации. Это, кстати, предполагает, что войну можно было бы отменить посредством реформы образования и строгого социального контроля.
Современный этап этих дебатов начался в 1859 году, когда Чарльз Дарвин опубликовал работу «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятствуемых рас в борьбе за жизнь», доказав, к конечному удовлетворению всего научного мира, что все формы жизни, включая человека, эволюционировали из существовавшей ранее жизни, и навсегда изменив условия спора о влиянии природы и воспитания.
Когда Гоббс в знаменитой фразе назвал жизнь человека в первобытном состоянии «мерзкой, жестокой и короткой», он имел в виду «жестокость» как метафору. Но после Дарвина использование подобной гоббсовской риторики стало предполагать буквальное биологическое наследование. Человеческая война теперь выглядела как прямое продолжение хищничества животных, и, поскольку она способствовала выживанию наиболее приспособленных, то являлась и фактором эволюционного прогресса.
«Социальный дарвинизм» — применение дарвиновской эволюционной логики к истории человечества — был распространённым направлением в конце XIX и начале XX веков. Сегодня нам часто говорят, что это было извращение дарвинизма и идеология милитаристов и шовинистов. Но если под этим подразумевается просто предположение, что человеческое общество развивалось примерно по тем же процессам, что и другие животные общества, то окажется, что и сам Дарвин тоже был социальным дарвинистом. Метафоры борьбы, которыми были наполнены труды дарвинистов, не обязательно подразумевали насильственную борьбу, и социальный дарвинизм мог способствовать как войне, так и миру, в зависимости от того, какой аспект животного общества авторы предпочитали подчеркивать.
Тем не менее Первая мировая война вызвала крайне негативную реакцию как против гоббсианства, так и против социального дарвинизма. То есть на время победило мнение, что далеко не любая борьба может быть прогрессивной. Но… война закончилась, страсти улеглись, и на протяжении всего последующего XX века социальные и поведенческие науки вновь стали склоняться к «Левиафану» Томаса Гоббса, описывавшего жизнь природы как «состояние войны», где человеческая жизнь «одинока, бедна, мерзка, жестока и коротка». Причем Гоббс заимствовал идею о том, что война коренится во врожденных стремлениях к выгоде, безопасности и славе, у греческого историка Фукидида.
Соответственно, в другую сторону маятник качнули основатели современной антропологии Эмиль Дюркгейм и Франц Боас, которые предположили, что «культура», термин, понимаемый как включающий в себя всю организованную умственную деятельность, является автономным и уникально человеческим феноменом, не связанным с природным миром, свободным от биологических и психологических законов и полностью являющимся продуктом аккультурации. Широко распространилось мнение, что человеческая природа — это своего рода чистый лист, на котором практически всё может быть написано любым педагогом, держащим мел в руках, и что мы свободны выбирать любые моральные принципы, ценности и другие культурные нормы по своему усмотрению.
Кадр из телеспектакля по мотивам научно-фантастического романа С. Лема «Возвращение со звезд», 1989 г. В этом романе, написанном в 1961 году, С. Лем описал общество будущего, в котором люди подлежат бетризации – специальному воздействию на мозг новорожденных, после которой человек теряет способность совершить убийство. С одной стороны, на Земле наступает рай. С другой, по мнению Лема, человечество начинает деградировать и физически, и социально… Интересно, что после Лема подобную тему в фантастике никто не поднимал, хотя о тех же попаданцах новые произведения выходят чуть ли не ежедневно
Распространенность этой модели в образовательных системах XX века во многом объясняется утопическими мечтами о совершенствовании человека, которые она поощряет у пацифистов, феминисток, прогрессивных педагогов и всевозможных радикальных реформаторов. Сторонникам этой модели кажется очевидным, что война — это просто вредная привычка, являющаяся результатом неправильного воспитания и образования. Заголовок статьи 1940 года Маргарет Мид, ученицы Боаса и одной из самых влиятельных его сторонниц, гласил: «Война — это всего лишь изобретение, а не биологическая необходимость». Хотя, да, эти же вполне ученые понимали, что от этой привычки удивительно трудно избавиться (это осознание было особенно неизбежным в 1940 году), но они редко проявляли интерес к изучению причин такого явления. Ведь постулировать некую идею всегда легче, нежели ее доказательно обосновать, не так ли?!
Эти предположения были облечены в каноническую форму в Севилье 1986 года. Тогда в заявлении, принятом международной конференцией ученых в ознаменование Международного года мира, провозглашенного Организацией Объединенных Наций, было прямо сказано, что «научно неверно утверждать, что мы унаследовали склонность к войне от наших животных предков» или «что война или любое другое насильственное поведение генетически запрограммировано в нашей человеческой природе». Также отрицалось, «что в ходе человеческой эволюции происходил отбор агрессивного поведения»; и, напротив, утверждалось, что «биология не обрекает человечество на войну», а все «предполагаемые биологические открытия, которые использовались... для оправдания насилия и войны», предали анафеме.
Под «предполагаемыми биологическими открытиями» они подразумевали возрождение социального дарвинизма. К 1980-м годам новые разработки в теории эволюции, особенно в зарождающейся области эволюционной психологии, неожиданно поддержали теорию Гоббса.
Все его противники хотя и принимали дарвиновскую теорию эволюции, но никто из них не мог убедительно объяснить, как разум мог «эволюционировать на этой земле». Поэтому эволюционные психологи, опираясь на предположение Дарвина в заключении «Происхождения видов», предложили такую модель: разум есть сеть специализированных компьютерных программ, которые эволюционировали для решения конкретных адаптивных задач, таких как распределение пищи, поиск партнеров, воспитание детей, освоение языка, реагирование на угрозы. Считается, что эти механизмы являются как биологическими, так и культурными; они остаются в латентном состоянии, пока не будут вызваны к жизни определенными сигналами, поэтому они появляются в одних обществах, но не в других, и в одни периоды, но не в другие. Если война коренится в таком психологическом механизме, то ошибочно считать войну генетически запрограммированной, как этого опасались севильские ученые. Скорее, генетически запрограммированным является механизм, который решает, какую стратегию, войну или мир, выбрать перед лицом угрозы.
Эта модель может объяснить сочетание эндемичной воинственности и эндемичной миролюбивости, которые составляют человеческую историю и человеческую природу. Воинственные примитивы кажутся цивилизованным наблюдателям по своей природе свирепыми и неукротимыми, но на самом деле они так легко приручились под давлением цивилизации, что подлинно примитивная война уже почти исчезла с лица земли. Сложные общества могут так же легко отказаться от глубоко укоренившихся традиций милитаризма под давлением событий, как это видно на примере трансформации Германии и Японии после Второй мировой войны.
Любое объяснение причин войны должно учитывать как ее повсеместность, так и ее гибкость, и, пока не появится лучшая теория, неодарвинизм кажется наиболее правдоподобным подходом к решению этой проблемы. В человеческой эволюции происходил отбор агрессивного поведения, но он не обрек нас ни на войну, ни на мир. Военные привычки пронизывают биологическую/культурную конституцию человека, но они не являются детерминистическими. То есть, в нашей жизни нет детерминистических моделей поведения, кроме тех, которые заставляют младенцев сосать грудь, плакать, ползать, ходить и пачкать пеленки.
Но если война — это всего лишь культурное изобретение, не имеющее более глубоких корней в человеческой природе, то разве её нельзя полностью отменить и забыть? К сожалению, это не так. Во время холодной войны часто и справедливо указывалось, что ядерное оружие никогда нельзя «изобрести заново».
Его можно запретить, как сёгунат Токугава запретил производство пороха в Японии XVII века. Но после демонтажа последней межконтинентальной баллистической ракеты технология, на основе которой она была создана, не будет забыта, и всегда можно будет создать новые ракеты, если только мы не готовы к полному отказу от постиндустриальных технологий. Точно так же можно было бы подавить и войну, но даже если бы она была лишь изобретением государства, её возможности никогда не были бы забыты, пока существуют государства, и контроль над ней всё равно потребовал бы неустанной бдительности. Если мы примем тот факт, что война заложена в природе человека, то мы могли бы достичь более ясного понимания мира, вместо обманчивой и высокомерной надежды изменить эту природу, и питать более реалистичные ожидания в отношении контроля над механизмами войны.
Ну а теперь давайте определимся с самим нашим предметом, то есть выясним, что же такое война. Подумав, мы придем к выводу, что война — это коалиционная внутривидовая агрессия. Это форма антагонистического поведения, включающая организованные и смертельные конфликты между двумя группами одного вида. Её не следует путать с агрессией как таковой, которая повсеместно встречается в животном мире и в мире людей и является слишком обобщённым понятием, ни с жестокими и часто смертельными схватками, происходящими между особями одного вида, особенно между отдельными самцами за доступ к самкам. Существует связь между последним явлением и человеческими войнами, которые, как правило, являются исключительно мужским делом, но обычное соперничество самцов за самок по определению является индивидуалистическим вопросом, который нелегко поддаётся коалиционному поведению.
Подлинно коалиционная агрессия очень редка в животном мире. По-видимому, она эволюционировала всего дважды: один раз в линии приматов, которая завершилась на нас, людях, и до этого среди муравьев. В современной дарвиновской теории эволюция происходит посредством «совместной приспособленности», что означает, что естественный отбор действует таким образом, чтобы поощрять поведенческие стратегии, которые повышают выживание и размножение отдельных особей и их близких родственников, имеющих примерно одинаковый генотип. Это условие накладывает строгое ограничение на размер кооперативных групп, и только социальные насекомые преодолели этот барьер, создав тесно связанные родственные группы огромного размера. Тропический муравейник может содержать 20 миллионов муравьев, и все они являются братьями и сестрами, так что колония ведет себя и эволюционирует как единый организм.
В мире муравьев полномасштабная борьба между двумя соседними сообществами за территорию, запасы пищи и рабов, часто заканчивающаяся вымиранием одного из них. Изучая приматов, исследователи сосредоточились на бабуинах — единственном крупном примате, помимо человека, который полностью адаптировался к жизни на безлесных равнинах. Было обнаружено, что эти крупные свирепые обезьяны обладают высокой степенью социальной сложности, как это обычно бывает у животных в этой угрожающей среде; что они активно охотятся на мелкую дичь, оленят, зайцев и тому подобное, и действительно потребляют больше мяса, чем любой другой примат, кроме человека, поскольку тропическая саванна — самая богатая дичью среда на Земле и очень благоприятная для плотоядных привычек; и что их стаи, часто насчитывающие более ста особей, вступают во внутривидовые конфликты с соседними группами, что приводит к ужасающему уровню шума и кровопролитию. Помимо этого, наблюдения за бабуинами мало что добавили к информации, полученной от равнинных хищников.
Зато настоящим открытием стали войны шимпанзе. В 1970-х годах антрополог Джейн Гудолл обнаружила, что обыкновенный шимпанзе не является мирным вегетарианцем, как считалось ранее. Группы шимпанзе регулярно практикуют совместную охоту и на обезьян, и на других мелких животных, а также совершают смертельные набеги на территории соседних групп шимпанзе. Эти конфликты отличаются от описанных выше внутривидовых конфликтов тем, что драки, как и охота, в основном являются делом рук самцов шимпанзе, тогда как у других видов самки, по меньшей мере, так же активны, как и самцы, в защите группы. Причем, среди шимпанзе как охота, так и драки, по-видимому, демонстрируют определенную степень планирования и координации. Другими словами, в этом есть что-то пугающе человеческое. Это привлекло внимание, потому что к тому времени молекулярный анализ показал, что люди и шимпанзе генетически гораздо ближе, чем считалось. Они произошли от общего предка, жившего всего 5-8 миллионов лет назад.
Что же такого особенного в шимпанзе, что могло бы обусловить столь специфическую модель агонистического поведения? Были отмечены три фактора. Во-первых, это своеобразная социальная организация. Шимпанзе — одни из немногих приматов, у которых самцы остаются в своей родной группе после подросткового возраста, а самки её покидают. Большинство сообществ приматов представляют собой, по сути, группы родственных самок с прикреплёнными к ним самцами, но сообщество шимпанзе — это группа родственных самцов с прикреплёнными к ним самками. Они умеренно полигамны, и среди самцов существует иерархия, но мало конкуренции за спаривание и нет смертельных драк.
Половой диморфизм у шимпанзе умеренный: самцы в среднем на 25 процентов крупнее самок, как и у людей. Гориллы и орангутаны, напротив, являются высокополигамными, и самцы яростно сражаются за самок, которые меньше их по размеру вдвое; крайний половой диморфизм является признаком крайней полигамии у всех млекопитающих. У большинства видов млекопитающих с точки зрения совокупной приспособленности выгодно, чтобы самцы сражались друг с другом за доминирование и доступ к самкам. Но у видов с группами, где самцы сохраняют свои места, выгодно, чтобы самцы сотрудничали друг с другом и конкурировали как группа с другими братствами, защищая свою территорию и самок.
Можно ли воссоздать правдоподобный портрет общего предка, жившего 5 миллионов лет назад? Вероятно, это была хитрая обезьяна, которая жила в замкнутых, стабильных, ориентированных на самцов социальных группах и имела сильные тенденции к коалиционному поведению самцов, особенно когда проявляла враждебность к чужакам. В этих тенденциях можно как раз найти и первопричины войны.
Биолог Эдвард О. Уилсон, специалист по изучению муравьев и пионер в применении эволюционной науки к поведению человека, выдвинул следующие предположения о происхождении того, что антропологи называют «этноцентризмом», под которым понимается человеческая склонность к формированию эксклюзивных групп: люди сильно предрасположены к тому, чтобы реагировать на внешние угрозы необоснованной ненавистью и усиливать свою враждебность, чтобы нейтрализовать источники угрозы достаточно большим запасом безопасности. Наш мозг, по-видимому, запрограммирован так, что мы склонны делить других людей на друзей и чужаков, в том же смысле, в каком птицы склонны разучивать свои брачные песни и ориентироваться по звездам. Мы склонны бояться действий незнакомцев и разрешать конфликты агрессией. Эти правила обучения, скорее всего, сформировались за последние сотни тысяч лет человеческой эволюции и, таким образом, дали биологическое преимущество тем, кто наиболее точно им следовал.
Более поздние работы в области эволюционной науки предполагают, что эти правила обучения могли развиваться на протяжении миллионов лет.
Гипотеза о том, что истинной причиной войн является этноцентризм, имеет серьезные последствия. Это означает, что война — это выражение человеческой способности к сотрудничеству и братству, а не к эгоизму и конкуренции. Ксенофобия — это другая сторона этноцентризма, воинственность — другая сторона миролюбия; дружба внутри группы требует вражды с другой группой. То есть человеку свойственно вторгаться на территорию другой группы ради безопасности, выгоды и славы, но он делает это именно ради своей группы, а не ради себя самого.
Еще одно следствие неодарвинистской гипотезы заключается в том, что протоэтноцентризм и протоксенофобия, которые она приписывает общему предку и, следовательно, самым ранним гоминидам, были продуктами полового отбора. Было отмечено, что среди млекопитающих половой отбор, как правило, приводит к насильственным конфликтам между самцами. Самцы конкурируют за самок, а не наоборот, потому что для самцов спаривание ничего не стоит, и репродуктивно выгодно иметь доступ к возможно большему количеству самок, тогда как самкам редко нужен доступ к самцам, и в борьбе за них нет никакого репродуктивного смысла. Причем интересно, что войны муравьев ведут самки, а вот у тех же обезьян это дело рук самцов.
Продолжение следует…
Информация