«Смерть его была великим горем для христиан», или Загадка Сартака
Миф о братании
В цикле статей, посвященном исламизации Улуса Джучи, — начало см.: «Золотая Орда: от Ясы к Корану», — упоминалось, в числе прочего, распространенное в Монгольской империи христианство несторианского толка. Сразу подчеркну: речь именно о распространенном, но отнюдь не доминировавшем христианстве на просторах державы Чингисхана.
Думаю, не ошибусь в предположении, согласно которому данная тема обрела интерес в общественном сознании благодаря изложенному Л.Н. Гумилевым в его книге «В поисках вымышленного царства» мифу о братании Сартака и Александра Невского. Равно как и благодаря перу Льва Николаевича значительная часть интересующихся историей соотечественников узнала о несторианстве, приверженцами которого были и сын Бату, и немалое число номадов.
Однако повествование о братании не нашло подтверждения в источниках и никогда серьезно не рассматривалось в научном сообществе, но обрело популярность в публицистике, нашло отражение, пусть косвенное, в живописи; в частности, в одном из полотен П. В. Рыженко, Александру Невскому и Сартаку посвященном.
Так, насколько я понял, кинематограф видит средневекового номада-христианина.
Таким образом, рассказ Л.Н. Гумилева вошел в мифологию российской культуры, укоренился в сознании людей, и никакими научными доводами его оттуда не выкорчевать. Здесь трудно не согласиться с А.Ф. Лосевым, со свойственной ему категоричностью в суждениях писавшим:
Миф есть (для мифического сознания, конечно) наивысшая по своей конкретности, максимально интенсивная и в величайшей мере напряженная реальность.
Мифологии постсоветского сознания впору посвящать отдельный разговор: это и представления о России как Третьем Риме или Китеж-граде, и евразийская идея, и образы государственных деятелей, от того же Александра Невского до И.В. Сталина, далеко не всегда коррелирующие с реальными прототипами. В данном ряду и упомянутое братание.
Однако несомненный плюс мифа о нем в пробуждении интереса как со стороны будущих медиевистов, так и просто любителей истории к теме христианства в Монгольской империи.
За это спасибо Льву Николаевичу, о котором, равно как и о степени обоснованности критики в его адрес, я намерен поговорить с вами, уважаемые читатели, в отдельной статье. Гумилев того заслуживает.
Моал и христианин: возможен ли знак равенства?
В данном же материале речь пойдет о мировоззрения Сартака.
Вопрос о времени его воцерковления в рамках несторианской традиции остается в науке открытым. Отчасти завесу над ним приподнимает армянский историк XIII столетия К. Гандзакеци:
Был у него (Батыя – И.Х.) сын по имени Сартах (так в тексте – И.Х.), воспитанный кормилицей-христианкой; вступив в возраст, он уверовал в Христа и был крещен сирийцами, которые вырастили его.
Судя по всему, Бату не возражал против христианского окружения сына и наследника и не чинил препятствий его воспитанию в несторианской традиции. Да и не было это чем-то из ряда вон выходящим. Скажем, несторианство исповедовала супруга младшего сына Чингисхана Толуя Сорхахтани-беки – союзница Бату в его противостоянии с Гуюком, и о которой также пойдет речь в отдельной статье.
Но вот вопрос: насколько Сартак, приняв несторианство, продолжал оставаться монголом с точки зрения верности обычаям?
Оценки на этот счет в источниках носят полярный характер.
Так, в своем отчете французскому королю Людовику IX побывавший в период с 1252 по 1255 гг. в Золотой Орде фламандский монах-францисканец Гильом де Рубрук вообще сомневался в исповедании сыном Бату христианства:
Что касается до Сартаха (так называл его францисканец – И.Х.), то я не знаю, верует ли он во Христа или нет.
Гильом де Рубрук, иллюстрация из рукописи XIV века
Его сомнения усугубил некий несторианин-монгол по имени Койяк, в беседе с фламандцем произнесший:
Не говорите, что наш господин — христианин, он не христианин, а Моал.
Под моалом, если не ошибаюсь, нужно понимать представителя военной монгольской аристократии. Интерпретируя фразу, выдающийся отечественный востоковед В. В. Бартольд писал:
Эти слова, конечно, показывают только, что, по понятиям монголов, слово «христианин» имело этнографическое значение.
То есть для воина-кочевника этническая — если быть более точным: племенная и даже родовая — идентичность стояла на первом месте, а конфессиональная — на втором.
И неважно, кто ты: буддист, мусульманин, христианин, главное — монгол. Соответственно, при исповедании любой из названных религий мировоззрение номадов, пусть и расходившееся в частностях, будет зиждиться на едином тенгрианском фундаменте, продолжая носить магические черты, о чем также шла речь в упомянутой выше статье, посвященной соотнесенности в Монгольской империи Ясы и Корана.
В этом нет чего-то присущего исключительно Средневековью. Достаточно вспомнить традиционное: русский — значит православный. Тот случай, когда национальная идентичность превалирует над конфессиональной.
Однако ситуация в Золотой Орде начала меняться во второй половине XIII — первой четверти XIV вв., когда ислам приняли Берке и Узбек. Пусть с рядом оговорок, но осторожно предположу, что они уже были больше мусульманами, чем монголами, то есть конфессиональный элемент в их картине мира доминировал над этническим. Более подробно об этом см.: «Страсти по Узбеку: верность традиции или торжество ислама?».
В этой связи интересен вопрос относительно Сартака: могла ли со временем в его картине мира конфессиональная идентичность начать доминировать над этнической, как происходило с его дядей Берке?
Разумеется, однозначного ответа вопрос не имеет. Но все же осторожно попробуем реконструировать мировоззрение Сартака.
Если верить Койяку, он был только номинально христианином. Однако тот же Г. де Рубрук по пути в Орду слышал и положительные отзывы о христианском вероисповедании сына Бату. В частности, один из епископов, с которым общался францисканец:
Бывал у Сартаха; он сказал мне много хорошего о Сартахе, чего я впоследствии не нашел.
Но если Г. де Рубрук испытал разочарование в верности сына Бату христианству, то К. Гандзакеци, напротив, не то что сомнений относительно конфессиональной принадлежности Сартака не выражал, но и рисовал его образ в красках христианского благочестия:
Он жил в постоянном страхе Божьем и благочестии – возил с собой в шатре алтарь, всегда исполняя священные обряды.
Сведения К. Гандзакеци можно было бы поставить под сомнение его стремлением выдать желаемое за действительное, если бы они не находили подтверждение у мусульманских авторов.
О том, что Сартак, — пишет историк А. В. Майоров, — был приверженцем христианской веры, говорит в своей «Истории завоевателя мира» Ала-ад-дин Ата-Мелик Джувейни (1226 — 1283), назначенный монголами правителем Багдада, Ирака и Хузистана. Другой персидский автор середины XIII в. Абу Омар ал-Джузджани сообщает, что Сартак, обратившись в христианство, показал себя как правитель, «чрезвычайно жестоко и несправедливо обращавшийся с мусульманами».
Сартак, католицизм и будущее Орды
Но религия для Сартака была не только делом личного благочестия, но и, предположу, политическим инструментом, что, в общем-то, свойственно для Средних веков в целом. В 1253 г. он отправил посла в Рим к папе Иннокентию IV.
Папа Иннокентий IV
Бату к тому времени был немолод и нездоров – умрет в 1256-м, – что заставляло его думать о будущем Улуса Джучи. Да, в Каракоруме после смерти его врага Гуюка правит ставленник Золотой Орды Мункэ. Но что будет в условном завтра? Как укрепить собственную державу, пусть и пока в составе Монгольской империи, но по возможности независимую от дующих из далекого Каракорума политических ветров?
И контакты с Римом в данном случае не выглядели лишними, а христианское миросозерцание Сартака пришлось кстати.
Папа, разумеется, обрадовался перспективам налаживания конструктивных отношений с будущим правителем сильнейшей державы Западной Евразии, только формально входившей в состав Монгольской империи, и попытался склонить Сартака к принятию католицизма.
Иннокентий IV, очевидно, — пишет А. В. Майоров, — получил от посла Сартака заверения насчет готовности его господина отказаться от догматов несторианства в пользу вероучения католической церкви. Это следует из слов понтифика, адресованных хану: «Утешайся, говорим, непрестанно и славь то, что, не взяв ничего из могилы умерших, которые не могли слышать голоса Евангелия Христова, ты доверился духовной жизни, пробуждаемой иррациональным всплеском мысли, благодаря чему сможешь быть причастным к святому воскрешению живых».
Проживи Сартак дольше и прими католичество, какой бы характер принял формат взаимоотношений Руси и Орды? Не думаю, что что-то серьезно бы изменилось, все-таки исламский фундамент в Улусе Джучи, благодаря покоренной Волжской Булгарии и, в еще большей степени, Хорезму, был крепче христианского.
Мусульмане в Золотой Орде обладали более существенными, чем христиане, финансовыми ресурсами, соответственно имели действенные рычаги влияния на завоевателей, отдельные представители которых, впрочем, принимали православие. Наиболее яркий пример – сын старшего брата Бату Орду, крестившийся с именем Петр и поселившийся в Ростове. В 1547 г. он сподобился прославления в лике святых.
Икона с изображением сюжета из жития святого Петра, царевича Ордынского
Но такие случаи хоть и становились событием в политической жизни золотоордынской элиты, но не имели существенного на нее влияния.
Тут надо принимать во внимание, что, в отличие от тех же францисканцев, русское священство не выражало склонности к миссионерской деятельности в Орде, не обладало соответствующей для этого психологией. Что я имею в виду?
Книжная культура на Руси была сосредоточена в монастырях, находила выражение в летописании. Представить среди русских книжников, к тому же потрясенных апокалиптическими последствиями нашествия и пытавшихся его осмыслить, своего Плано Карпини или Гильома де Рубрука мне сложно. Речь о трагических и переломных в судьбах Руси реалиях XIII в.
Столетием ранее, да, был проповедовавший христианство среди вятичей монах Кукша Печерский, принявший мученическую смерть от язычников – судя по всему, его соплеменников. Во второй половине XIV в. прославится на миссионерской ниве друг преподобного Сергия Радонежского Стефан Пермский, как и Кукша, канонизированный в лике святых.
Но если реконструировать картину мира русского книжника применительно к рассматриваемому здесь периоду, то в ней монголы – орудие Божьего промысла, Его бич, с помощью которого Господь карает русских князей за совершенные грехи и поставляет им «нечестивого», но законного царя, о чем, в частности, шла речь в предыдущей статье: «Драма Михаила Черниговского. Акт второй: подоплека расправы».
Подобные представления мало коррелируют с миссионерством.
Что касается интеллектуалов католического мира, то они, напротив, видели в монголах силу, способную помочь им в борьбе с сарацинами. Весьма выразительно подобного рода взгляды отразил в своем отчете все тот же Г. де Рубрук:
Мы слышали, что о вашем господине Сартахе (Sarcaht) говорят в Святой Земле, будто он христианин, и христиане этому очень обрадовались, а в особенности христианнейший государь, король Франков, который там странствует и сражается с сарацинами, чтобы вырвать из рук их святые места; поэтому я намереваюсь отправиться к Сартаху и отвезти ему грамоту господина короля, в которой тот внушает ему о пользе всего христианства.
А. К. Гандзакеци отмечал:
Немало способствовало татарам (имеется в виду их победам – И.Х.) и то обстоятельство, что их появлению предшествовала молва о том, что они – маги и христиане, творят чудеса и пришли отомстить мусульманам за притеснения христиан.
В свою очередь русские князья не конфликтовали с исламским миром на религиозной почве – где Киев, не говоря уже о Владимире, и где Багдад, о котором имели весьма опосредованные представления. Время же от времени вспыхивавшие войны Владимиро-Суздальского княжества и Волжской Булгарии трудно рассматривать в религиозной плоскости, в том числе и походы Андрея Боголюбского.
Свои путешествия в Сарай русские архипастыри совершали без охоты и в основном по требованию — наиболее известный пример: поездка в Орду Московского митрополита Алексия к вдове Узбека Тайдуле.
Плюс уровень образования западных интеллектуалов, надо признать, в целом был выше, чем русских книжников, соответственно и политический кругозор выглядел шире, в том числе и с точки зрения географии, простите за тавтологию, политических интересов, тождественных в картине мира адептов католических орденов — тех же францисканцев — религиозным.
Сами же русские земли интересовали Орду в экономической плоскости – своевременное получение выхода, и еще при Берке стоял вопрос о поставке военного контингента, урегулированный Александром Невским. Какого-то глубокого интереса к культуре Руси, ее религии, если не принимать во внимание редкие исключения, в монгольской элите не было.
Но вернемся к Сартаку. В его биографии есть интересный эпизод, связанный с болезнью и исцелением. Довольно распространенная тема в агиографической литературе – вспомним сюжет в житии святителя Алексия Московского об исцелении им Тайдулы. История с выздоровлением Сартака схожа.
Сын короля (речь о сыне Бату — И.Х.) заболел тяжким недугом, и врачи вообще были бессильны, и тогда король призвал к себе нашу паству и других христиан, сказав, что если их Бог не исцелит его сына, то они должны будут заплатить за это своим здоровьем и имуществом, если же, однако, ребенок выздоровеет, то король охотно сразу же сам обратится в их веру. Поэтому христиане объявили между собой трехдневный пост, и осенили больного крестным знамением, и призвали имя Христа, который внезапно обратил свое исцеляющее лицо к больному и избавил его от страданий; после этого король должен был принять крещение, а за ним и весь дом его, и вот уже более пятидесяти тысяч татар. Этот армянин, посол короля, с почетом был принят верховным понтификом. На все время пребывания ему были предоставлены необходимые одежда и продовольствие. Ответное письмо от господина нашего папы он должен был доставить туда, откуда пришел, своему господину».
Так или иначе, сын Бату, видимо, не просто номинально исповедовал христианство, оставаясь при этом, как отмечал Койяк, моалом, но и живо интересовался основами выбранной им религии.
По словам А. В. Майорова:
Во время приема (делегации Г. де Рубрука – И. Х.) Сартаку были поднесены Псалтирь и Библия, и он сам спросил, есть ли в этой Библии Евангелие.
Больше того, христианство вызывало интерес и у Бату:
Есть сведения о том, – пишет А. В. Майоров, – что не только Сартак, но и его отец Батый питал склонность к христианству и даже сам мог быть христианином, хотя избегал открыто признавать это. Персидский автор Вассаф, современник Рашид ад-Дина, с неудовольствием сообщает, что Батый «был веры христианской, а христианство это противно здравому смыслу, но у него не было наклонности и расположения к одному из религиозных вероисповеданий и учений, и он был чужд нетерпимости и хвастовства». По отзыву Джувейни, Батый «был царем, не склоняющимся ни к какой вере или религии: он признавал только веру в Бога и не был слепо предан какой-либо секте или учению».
В свете сказанного может возникнуть вопрос: прими Сартак католицизм, отправленные в его ставку папой прелаты попытались бы убедить новообращенного золотоордынца насадить латинскую веру среди русских «схизматиков»?
С моей точки зрения, Сартак вряд ли стал бы менять конфессиональную политику отца, основой которой была веротерпимость. Нет, будь он неофитом, то, может быть, и начал бы рубить с плеча.
Неофиты частенько демонстрируют религиозное рвение — вспомним Хлодвига, например. Но сын Бату неофитом не был. Соответственно, возможный его переход в католицизм происходил бы в рамках уже сформировавшегося христианского мировоззрения и, не думаю, что путем удаления прежнего несторианского окружения. Полагаю, веротерпимость в его рамках оставалась бы одним из краеугольных камней.
Но вновь подчеркну: в этнополитических реалиях Золотой Орды христианство не могло стать альтернативой исламу.
Сартак неожиданно для многих умер в 1256 г. и, по словам жившего в XIII в. армянского историка Вардана Великого:
Смерть его была великим горем для христиан, ибо он был совершенным христианином и часто являлся виновником спасения многих, обращая в христианскую веру из своих и из чужих.
Несторианский крест, примерно XIII – XIV столетия
К власти в Сарае пришел мусульманин Берке. Начался непростой, однако, полагаю, неизбежный процесс исламизации Орды.
Но если принимать во внимание контекст русской истории: нет худа без добра. Насильственное насаждение ислама уже Узбеком привело к оттоку части золотоордынской военной элиты на земли Великого княжества Владимирского, со временем принятия ею православия и усиления военного потенциала поднимавшейся Москвы. Об этом также писал Л.Н. Гумилев, и здесь с ним не поспоришь.
Использованная литература
Абаева Л.Л. Христианские вариации и мотивы в монгольском мире: феномен религиозной конверсии
Горский А.А. Два «неудобных» факта из биографии Александра Невского
Гриднева М. В. Отношение к христианству в Улусе Джучи: интерпретация одного высказывания // Актуальные вопросы церковной науки. Материалы ХIV Международной студенческой научно-богословской конференции. Санкт-Петербург, 16–17 мая 2022 года. Издательство СПбДА, 2022. С. 125 – 128
Жирков Ф.Р. Монголы в походе и повседневной жизни (По «запискам» Карпини и Рубрука)
Киракос Гандзакеци. История Армении / Пер. с древнеарм., предисл. и коммент. Л. А. Ханларян. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1976
Майоров А. Письмо римского папы Иннокентия IV золотоордынскому удельному правителю Сартаку
Почекаев Р. Ю. Гарантии прав и привилегий православного духовенства в золотоордынских ярлыках русской церкви XIII–XIV вв. // Палеоросия. Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. 2022. № 4 (20). С. 71 – 81
Рашид ад-Дин Сборник летописей. Т. 2.
Шульга Д. П., Дурова М. В. Несторианство: путь «светлого учения» через четыре империи // Вестник НГУ. Серия: История, филология. 2020. Т. 19, № 4: Востоковедение. С. 51 – 58
Информация