Кунерсдорф: день, когда русский строй выдержал лучшую армию Европы

«Битва при Крефельде» художника Рихарда Кнётеля

12 августа 1759 года у деревни Кунерсдорф восточнее Франкфурта-на-Одере сошлись свыше ста тысяч человек: около 48 тыс. пруссаков против почти 60 тыс. русско-австрийских войск. Пушек у союзников было больше, около 250 против двухсот. За шесть часов прусская армия, ещё сохранявшая крепкое кадровое ядро, потеряла от 19 до 21 тыс. человек, до двух пятых своих сил.

Пруссия на пределе

К середине 1759 года Пруссия воевала на исходе ресурса. Третий год войны на несколько фронтов истощал государство с узкой демографической базой быстрее, чем его противников. Поэтому концентрация союзников на Одере была опасной вдвойне: и потому, что бить истощённую Пруссию было легче, и потому, что отсюда открывалась прямая дорога на Берлин.

К концу июля армия Петра Салтыкова заняла Франкфурт-на-Одере, около сорока тысяч человек при двух сотнях орудий. К ней подошёл австрийский корпус Эрнста Лаудона: ещё восемнадцать тысяч и полсотни пушек. Вместе союзники держали на Одере до шестидесяти тысяч солдат и свыше двухсот стволов, достаточно, чтобы двинуться на Берлин или навязать генеральное сражение.

Выбор оставался за Фридрихом лишь на бумаге. Уступить инициативу означало отдать союзникам темп кампании и открыть дорогу к столице. Он решил атаковать, хотя уступал числом на десять с лишним тысяч и вёл в бой армию, изменившуюся с прежних лет. Старые полки были разбавлены рекрутами, офицерский корпус поредел в предыдущих сражениях войны. Машина ещё слушалась руки, но запас прочности у неё был не тот, что в 1757-м, когда она громила противников при Росбахе и Лейтене.

Две системы боя

Под Кунерсдорфом столкнулись две армии и, по сути, два несовместимых взгляда на то, чем выигрывается сражение.

Прусская армия была заточена под манёвр. Её пехота, около тридцати пяти тысяч в линейных полках, гренадёрских батальонах и фузилёрных частях, умела держать строй и вести огонь на скорости, недоступной большинству противников. Кавалерия, порядка тринадцати тысяч кирасир, гусар и драгун, служила ударом решающего момента: именно она добивала расстроенные линии при Росбахе и Лейтене. Артиллерия, до двух сотен преимущественно тяжёлых орудий, придавалась пехоте и сводилась в батареи.

Союзники строились ради другого, чтобы принять удар и не рассыпаться. Ядром была русская пехота, около тридцати тысяч в линейных полках и гренадёрских ротах; кавалерия, до восьми тысяч, включала драгун, гусар, казаков и калмыков. Корпус Лаудона добавлял восемнадцать тысяч и полсотни орудий. Всего под рукой у Салтыкова насчитывалось порядка восьмидесяти батальонов, до сотни эскадронов той же кавалерии и почти четверть тысячи пушек.

Пруссаки ставили на темп и на то, чтобы всей силой навалиться в одной точке. Салтыков делал ставку на глубину и огонь, на то, чтобы удар в этой точке просто вяз в эшелонах. Перевес союзников в десять с лишним тысяч сам по себе ничего не решал. Всё зависело от того, как каждый из двух замыслов ляжет на конкретное поле, а поле было выбрано не Фридрихом.

Поле, отменяющее метод

Кунерсдорфское поле представляло собой цепь высот, изрезанных оврагами. Мюльберг, Голдберг и соседние возвышенности перемежались болотистыми низинами, прудами и перелесками, стеснявшими развёртывание. Отдельно стоит сказать про Кугрунд, глубокую систему ложбин, которую позже прозвали «кровавой» за перемоловший здесь пруссаков огонь: наступающий спускался в неё, как в огневой мешок.

Салтыков использовал этот рельеф расчётливо. Позиция растянулась дугой, с упором на высоты. На ключевых пунктах встали артиллерийские батареи под прикрытием редутов, реданов и флешей. Пехоту он выстроил в три линии: русские заняли первые две, австрийцы Лаудона — третью, в глубине, готовые закрыть прорыв. Замысел был прост и жесток: пустить пруссака вперёд и дать ему увязнуть под перекрёстным огнём эшелонов, стоящих выше по склону.

Прусская атака, даже пробив первую линию, попадала под огонь следующих и батарей, бьющих сверху. Поле работало на обороняющегося, и Салтыков это знал заранее, когда выбирал, где встать.

Отсюда и главное противоречие дня. Косой боевой порядок Фридриха, то есть последовательный ввод усиленного крыла, чтобы сокрушить фланг противника по частям, требовал простора для манёвра. При Росбахе и Лейтене складки местности служили экраном для скрытого перемещения и внезапного удара во фланг. Здесь местность делала обратное: каждый шаг вперёд по тесным лощинам только сгущал встречный огонь. Фридрих привык обращать рельеф в союзника, но под Кунерсдорфом рельеф достался противнику.

Александр Коцебу. «Кунерсдорфское сражение» картина 1848 года

Замысел и первый успех

Фридрих подошёл к Кунерсдорфу с привычной формулой: нащупать уязвимое крыло, собрать на нём удар, разрушить линию по частям. Ударную группировку он нацелил на правый фланг союзников, который считал слабее прочих. Кавалерию держал наготове для развития успеха.

Разведка на этот раз его подвела. Причина была не в нерадивости, а в самом поле: за грядой высот и в складках лощин глубина союзной обороны просматривалась плохо, а времени на подробную рекогносцировку король себе не дал, торопясь атаковать. То, что казалось слабым флангом, было первой линией, за которой ждали ещё две. Салтыков, похоже, и рассчитывал на такую ошибку: правое крыло выглядело приманкой, за которую противник должен был ухватиться.

Начало боя как будто оправдало Фридриха. Атака прусской пехоты на Мюльберг под прикрытием артиллерии удалась: высоту взяли, русские части выбили, часть укреплений захватили. Союзники понесли тут заметные потери, и картина складывалась знакомая: пехота идёт вперёд, противник пятится, линия трещит. До полудня всё напоминало утро под Лейтеном. Король получил то, чего ждал, и утвердился в вере, что формула работает и на этот раз.

Вход в глубину

Мюльберг казался проломом. На деле это был порог, за которым начиналось самое трудное. Спускаясь с захваченной высоты, гренадёрские батальоны прусского левого крыла, наступавшего на правый фланг союзников, попадали под перекрёстный огонь батарей с соседних возвышенностей. Впереди ждали реданы и флеши, которые приходилось брать в лоб. Салтыков подводил свежие русские полки, затыкая проломы прежде, чем те успевали разойтись. Наступление, задуманное как один сосредоточенный удар, распадалось на череду фронтальных атак на укреплённую позицию.

Цена росла быстро. К середине дня многие прусские батальоны недосчитывались трети людей. Особенно чувствительны были потери офицеров: в линейном бою именно офицер удерживал строй и вёл сложный манёвр, и с его гибелью часть глохла. Полки входили в дело порознь, а кавалерии приходилось действовать на пересечённой местности, где её скорость и слитность удара теряли всякий смысл.

Тут и решалась судьба сражения. Взяв Мюльберг, Фридрих мог остановиться и закрепиться, но продолжил давить, подавая всё новые батальоны. Косой порядок держится на коротком ударе с быстрым закреплением. Здесь всё вышло наоборот: людей методично тратили на позицию, которую темпом было не взять. Каждый следующий батальон повторял путь предыдущего и таял так же.

На изображении представлена картина, иллюстрирующая Кунерсдорфское сражение (1759 г.) во время Семилетней войны. В центре композиции изображен прусский король Фридрих II Великий (известный как «Старый Фриц») со своим штабом

Перелом и распад

Развязку принесли австрийцы. Лаудон бросил свой корпус, восемнадцать тысяч человек, на критический участок, а Салтыков повёл контратаки с высот на увязшие прусские полки. Инициатива перешла к обороне.

Разница с прежними победами тут говорит сама за себя. При Росбахе и Лейтене Фридрих вводил резервы, чтобы добить уже надломленного врага. Под Кунерсдорфом он бросал их в бой, лишь бы поддержать полки, застрявшие под огнём. Армия переставала слушаться как единое целое.

К вечеру всё рассыпалось. Кавалерия, измотанная безуспешными атаками, не могла ни развить успех, которого не было, ни прикрыть отход. Линии смешивались, командиры теряли своих людей. Отступление пошло через те же лощины, по которым утром шли вперёд, и рельеф, мешавший атаковать, теперь мешал уходить. Из сорока восьми тысяч, приведённых к Кунерсдорфу, к ночи Фридрих мог собрать под ружьё лишь три-пять тысяч человек, сохранивших строй. Остальные были убиты, ранены, пленены или рассеяны по округе.

Сам Фридрих был на волосок от гибели: под ним убили двух лошадей, а пулю, по преданию, задержала табакерка в кармане мундира. Эту деталь любят повторять биографы, и проверить её трудно; несомненно одно — король искал смерти в бою и не находил её. Итог для армии был страшнее личного риска: 19–21 тыс. убитыми, ранеными и пленными, до сорока с лишним процентов состава, а к этому под сто восемьдесят орудий, десятки знамён, обозы. Разрушенным оказалось не одно войско, а слаженность, которой оно держалось.

Асимметрия итога

Победа далась союзникам недёшево. Их общие потери составили около пятнадцати тысяч, четверть состава. Основная тяжесть легла на русских, принявших первый удар: тринадцать-четырнадцать тысяч. Австрийцы, вступившие позже и на готовых рубежах, потеряли около двух тысяч.

Но разница не только в счёте. Союзники сохранили управление, удержали позицию и почти не лишились пушек: их артиллерия осталась в строю и держала поле, когда прусские атаки уже выдохлись. Резервы позволяли закрывать прорывы, не доводя дело до кризиса.

Так и должен был работать замысел Салтыкова. Людей и пушки он расставил по ролям, а не свалил в кучу: первая линия принимала удар, вторая и третья держали и шли в контратаку. Прусская схема, рассчитанная на противника с простой линейной обороной, ответа на такую глубину не имела. И в этом, пожалуй, главная несправедливость дня: разбор всегда крутится вокруг того, что сделал не так Фридрих, а выиграл сражение тот, кто заранее правильно расставил полки и умел ждать.

Одно дело проиграть бой, другое — потерять то, чем воюешь дальше. Пруссаки лишились 19–21 тыс. человек против пятнадцати тысяч у союзников, начав сражение в меньшинстве. Для государства с узкой людской базой потеря почти двух пятых полевой армии за день означала, что каждое следующее сражение придётся вести на грани полного истощения: второго Кунерсдорфа Пруссия бы уже не пережила.

Для русской армии Кунерсдорф стал первым боем такого размаха, доведённым до полного разгрома противника. Способность выдержать тринадцать-четырнадцать тысяч потерь и сохранить соединения боеспособными говорила о ресурсе, который в Европе трудно было и дальше не замечать.

За частностями встаёт предел маневренной линейной тактики. Косой порядок, темп, вымуштрованная пехота — всё это оставалось грозной силой. Но только там, где рельеф и разведка давали собрать перевес в нужной точке. Под Кунерсдорфом всё сложилось иначе, и та же выучка обернулась расходом собственных сил. Утром прусские батальоны спускались в лощины в атаку, вечером по тем же лощинам уходили их остатки. Поле, которое Салтыков выбрал заранее, продиктовало и то и другое.