Война, которую нечем вести
Одна неделя июля дала два сообщения, которые не должны стоять рядом. Двадцатого числа The Washington Post со ссылкой на чиновника, знакомого с обсуждениями в Белом доме, сообщила, что администрация планирует более масштабную войну с Ираном. В те же дни прозвучала реплика другого военного, сказанная не для протокола: «У нас недостаточно средств для безопасного проведения таких операций, и я не думаю, что Белый дом об этом осведомлён».
Между этими двумя фразами — разрыв. Власть уже решила, что делать, но не понимает, чем это обеспечивать. И весь смысл нынешнего момента укладывается в зазор между ними.
Логика, которая пожирает сама себя
Логика Вашингтона замкнута сама на себя. Для военного результата против Ирана нужна эскалация, то есть больше ударов и больше сил в регионе. Но эскалация выжигает ресурс быстрее, чем приносит результат. Чем сильнее давишь, тем меньше остаётся, чем можно давить. Выход из этой ловушки требует ровно того средства, которого не хватает.
Косвенное подтверждение пришло с третьей стороны. Посредники предложили США и Ирану десятидневное перемирие, чтобы обсудить восстановление июньского соглашения, сорванного после того, как стороны не выполнили взаимные обязательства (подробнее об этом ниже). И то, что оба адресата такого предложения не отвергли его с ходу, говорит о многом. Так к столу, надо полагать, не идут, когда уверены в своём превосходстве. К нему приходят, когда обе стороны понимают, что продолжение не даёт ни одной из них того, ради чего всё затевалось.
На чём держится этот тупик — ситуация, где и давить нечем, и отступить нельзя? На трёх вещах: арсеналы пустеют, тыл открыт, а войну оплачивает избиратель на заправке.
Арсенал, который кончился раньше войны
Начнём с боеприпасов. По данным The Wall Street Journal и The New York Times, за первые сорок дней конфликта США израсходовали:
- более 1000 крылатых ракет Tomahawk из примерно 3100 — около трети запаса;
- порядка 1100 крылатых ракет воздушного базирования JASSM из 4400 — четверть;
- до 1000–1400 ракет для комплексов Patriot из 2300 — до 60%;
- от 190 до 290 ракет THAAD из 360 — до 80%.
Восполнить это, по оценкам, приведённым теми же изданиями, удастся за три с половиной — пять с половиной лет. Вот масштаб: за считаные недели войны израсходовано то, что производственные линии наполняли годами. Разрыв между темпом расхода и темпом производства — предел структурный, а не накладка снабжения. Высокоточная ракета не патрон, её не штампуют по требованию. Это годы, редкие компоненты и заводы, которые нельзя запустить на удвоенную мощность указом.
Особенно показателен расход Patriot и THAAD — 60 и 80%. Это средства ПВО и противоракетной обороны, их задача прикрывать базы, а не наносить удары. Тратя их на защиту баз в зоне иранских атак, США уменьшают тот запас, что нужен для прикрытия себя же при следующем витке.
Есть и противоположный голос. Генерал ВВС в отставке Роберт Сполдинг заявил на Fox News, что боеприпасы не проблема: «Пентагон проделал большую работу по пополнению запасов». Аргумент стоит принять всерьёз, ведь Сполдинг говорит о заявленных программах восполнения, а это отдельный вопрос от количества снарядов на складах сегодня. Но в том же эфире он описывает войну, которая будет долгой и дорогой, по образцу операций Northern Watch и Southern Watch, тянувшихся почти двадцать лет, и добавляет, что оплату придётся частично возложить на страны Залива. Это уже не портрет короткой победоносной кампании. И здесь Сполдинг противоречит сам себе: одна война быстрая и победная, с достаточным арсеналом, другая на десятилетия, на истощение. Обещать, что запасов хватит, и одновременно готовиться к двадцати годам присутствия — значит рисовать две разные войны сразу.
Тыл под огнём
Вторая опора тупика — уязвимость. Иран сменил тактику. Вместо единичных ударов по громким целям пошло методичное поражение тыла сразу в нескольких странах: склады, ангары, узлы связи, энергоснабжение. На авиабазе Ас-Салти в Иордании, по открытым данным, повреждено и уничтожено около двадцати ангаров, пострадали личный состав и объекты обеспечения; под удары попали объекты в Катаре, Бахрейне, ОАЭ. Подтверждены потери трёх БПЛА MQ-9 Reaper, повреждения военно-транспортных C-17 и патрульно-противолодочных P-8.
Смысл иранской тактики не в том, чтобы разгромить армию в поле. Достаточно сделать её присутствие невыносимо дорогим. Пентагон наращивает авиацию в регионе, перебрасывает тактические самолёты, транспортники, заправщики. Но каждый новый борт на земле — новая мишень. Чтобы его прикрыть, нужны Patriot и THAAD, а они уже на исходе. Чем больше присутствие, тем больше потерь: целей прибавляется, а прикрывать их всё нечем.
Отдельно стоит сказать про Кувейт. На нём держится вся логистика американских сухопутных сил в регионе. В лагере Арифджан развёрнут комплекс заблаговременных запасов Army Prepositioned Stock-5: по данным армии США, к 2024 году это свыше 47 тысяч единиц техники и имущества примерно на 2,5 миллиарда долларов. Смысл склада в том, чтобы подразделения прибывали налегке и получали тяжёлую технику на месте, сокращая время развёртывания. Иранские удары по объектам в Кувейте нацелены не на сам эмират, а на способность США быстро разворачивать силы: страдает американская логистика, а не кувейтская инфраструктура. Расчёт тут политический — поставить местное руководство перед выбором: ограничивать использование своей территории американцами или принимать на себя часть ущерба. Тегерану не нужен вывод войск. Достаточно, чтобы Кувейт сам начал просить о сокращении операций.
Цена, которую платит избиратель
Третья опора — деньги. И не абстрактные бюджетные, а те, что вынимают из кармана избирателя за полгода до выборов в Конгресс.
Стержень здесь — Ормузский пролив. После повторного закрытия пролива средние цены на бензин в США снова перевалили за четыре доллара за галлон, а на Западном побережье доходят до пяти-шести. По данным CNN, стратегические запасы топлива упали примерно до 210 миллионов баррелей, минимума почти за пятнадцать лет, всего на двадцать миллионов выше критического порога в 190 миллионов, за которым начинается дефицит на заправках. Насколько это близко, показывает 2005 год: осенью, после урагана «Катрина», запасы просели ещё ниже, до 180 миллионов, и страна увидела пустые колонки и очереди за бензином. Сегодня зазор до критической отметки тоньше, чем кажется из Вашингтона.
Только рост топливных цен из-за перекрытия пролива обошёлся американским потребителям, по подсчёту ресурса Iran War Energy Cost Tracker, более чем в 70 миллиардов долларов. Это необъявленный налог на войну, который платят не в казну, а на заправке.
К этому добавляется прямой военный счёт. На момент срыва перемирия боевые действия стоили США свыше 110 миллиардов долларов. Восстановление около двадцати повреждённых баз и порядка двухсот объектов оценивается в 250–300 миллиардов и займёт четыре-пять лет. Пенсии и выплаты участникам конфликта в ближайшее десятилетие добавят ещё от 250 до 500 миллиардов. Каждая из этих величин — годовой бюджет небольшого государства, растянутый на годы вперёд.
Так внешняя операция превратилась во внутренний счёт. Демонстрация силы обернулась подорожавшим бензином, а за полгода до выборов это уже разговор не про Иран, а про голоса.
Периферия, которая надрывает центр
А теперь про то, что во всей этой истории занимает меня больше всего. Patriot и THAAD, истраченные на перехват иранских ударов, — не только иранская история. Это опора противоракетной обороны союзников в совсем других широтах, от Кореи и Японии против Китая до части НАТО против России. Ракета, потраченная на прикрытие ангара в Иордании, не окажется на позиции в Тихоокеанском регионе, когда и если там станет горячо. Второстепенный для большой стратегии театр молча обкрадывает главные.
И тут проступает сквозной исторический мотив. Империи редко надрываются в большой войне, к которой готовились. Они надрываются на периферии, в конфликте, который вроде бы мелок, но который «нельзя проиграть», потому что на кону лицо. Ресурс уходит туда, где ставки кажутся низкими, а выйти уже неловко. И к моменту, когда возникает настоящий вызов, у центра не оказывается запаса: он остался на второстепенном фронте, куда его затянула не стратегия, а нежелание признать ошибку. Если смотреть отсюда, Иран для Америки не главная война, а проверка: умеет ли сверхдержава вовремя остановиться.
Как захлопывается ловушка
Июньское перемирие было не миром, а паузой с разным смыслом для каждой стороны. Как отмечает замдиректора Центра комплексных европейских и международных исследований ВШЭ Дмитрий Суслов, Трампа не устроил его результат: в Вашингтоне рассчитывали открыть Ормуз для свободного судоходства и получить видимый успех. Эксперт РСМД Кирилл Семёнов добавляет второй слой: в Тегеране понимали, что задача паузы — дать Трампу провести выборы в Конгресс в комфортной обстановке, а в обмен США должны были разблокировать иранские счета и снять часть санкций. Когда Вашингтон стал уклоняться от обязательств, Иран ударил по танкерам и отобрал у Трампа единственный фактор, создававший видимость победы, — открытый пролив.
Дальше расходятся два сценария. Первый — тот, к которому склоняется американист Малек Дудаков: уступать Ирану незачем, давить силой нечем, и Трамп будет вынужден вернуться за стол на условиях худших, чем в июне. Второй прямо следует из логики Сполдинга: бессрочное присутствие — это не признание поражения, а самостоятельная стратегия. Цель тут другая, не выиграть войну, а не потерять лицо: не идти к столу вообще, а осесть в затяжном режиме Northern Watch, где переговоры откладываются на годы, а издержки размазываются по союзникам. Первый сценарий дешевле и болезненнее для самолюбия. Второй сохраняет лицо, но означает ровно ту войну на истощение, которую нечем вести. Какой возьмёт верх, зависит не от расчёта, а от того, что окажется невыносимее: признать проигрыш сейчас или платить за него годами.
Та анонимная реплика в начале звучала как ворчание снабженца. После всех цифр она читается иначе, как диагноз. В войне, где счёт ведётся не победам, а расходу, самое честное сообщение пришло анонимно и не для протокола.
Информация