Памяти Л. Н. Гумилёва
Л. Н. Гумилев
Об одном мифе и сумеречном времени
В цикле статей, посвященном Улусу Джучи, начало которому было положено материалом Золотая Орда на пути к традиционному исламу: от Бату к Берке, не раз упоминался Л. Н. Гумилев.
С его именем связывается неподтвержденный в источниках миф о братании Александра Невского и сына Бату Сартака, разобранный еще при жизни Льва Николаевича, например, выдающимся медиевистом В. А. Кучкиным в его работе «Русь под игом: как это было?».
Тем не менее в 1990-е миф прочно утвердился в публицистике, что не удивительно. То было сумеречное время в сфере гуманитарного знания, когда об истории стали писать все кому ни попадя, а телевидение и имеющие большую аудиторию ненаучные издания открыли им свои двери.
Да, не спорю: иной раз критика догматизированных оценок, например, революционных событий и Гражданской войны, носила обоснованный характер. Увы, слишком довлели над исследователями идеологические штампы, зацементированные в марксистском истмате.
Однако почитай его отцы-основатели некоторые работы советских историков или философов, думаю, восторга бы не испытали.
В качестве примера приведу название монографии Г. З. Иоффе «Крах российской монархической контрреволюции», посвященной разгрому А. В. Колчака.
Помню, читал ее в 1990-е, будучи студентом, и поражался названию: реальные-то шаги адмирала в должности Верховного правителя менее всего коррелировали с реставрацией самодержавия, как, впрочем, и генерал-лейтенантов А. И. Деникина и барона П. Н. Врангеля.
Все они в той или иной степени были февралистами, но никак, особенно первые двое, не монархистами. Так, А. В. Колчак, явившись в революционный Петроград, первым делом нанес визит старейшему российскому марксисту Г. В. Плеханову, о чем тот оставил не лишенные смеси иронии и уважения к адмиралу воспоминания.
И это при том, что Генрих Зиновьевич как историк был профессионалом высокого класса. Но, повторю, довлевшие над исследователями, особенно специализировавшимися над Новейшим периодом отечественного прошлого, идеологические штампы, делали свое дело, рождая хлесткое: «Врут историки».
К сожалению, это расчищало дорогу разного рода фрикам, вдруг взявшимся подвизаться на ниве истории и принявшимся «разоблачать» профессионалов.
Однако дилетанты не ограничились XX столетием и полезли в более ранний период, менее подверженный идеологическому флеру.
Ошарашенные их наплывом на страницах печатных изданий и телепрограмм, ученые только за голову хватались. Отвечали.
Но кто же читал их книги и статьи, издававшиеся мизерными тиражами и зачастую написанные сухим академическим языком, с трудом воспринимаемым неподготовленной аудиторией, предпочитавшей взахлеб поглощать Фоменко с Носовским, Солонина с Резуном, Мулдашева с Бушковым, Задорнова и прочую псевдоисторическую литературу? Увы, читают до сих пор. Сталкиваюсь.
Ставить ли Л. Н. Гумилева в упомянутый антинаучный ряд дилетантов, заваливавших, особенно Фоменко с Носовским, своей продукцией полки в том числе и престижных книжных магазинов? С моей точки зрения, нет.
Человек непростой и даже трагической судьбы, великолепно образованный ученый, он не входил в число адептов фолк-хистори, хотя, конечно, в чем-то заблуждался и, может быть, невольно, запутывал читателей. Миф о братании — яркий тому пример.
Но при этом Л. Н. Гумилев приглашал по-новому взглянуть на формат русско-ордынских отношений, переосмыслить их под иным углом зрения.
В чем-то это носило обоснованный характер. Скажем, введенный в историографию Н. М. Карамзиным термин «иго» ставился под сомнение не только Львом Николаевичем, но и поныне вызывает дискуссии в научном сообществе.
Правда, предложенная историком интерпретация взаимоотношений Руси и Орды — прежде всего Бату и Александра Невского — качнула маятник в другую сторону — не иго, а союз, что вызвало обоснованную критику со стороны его коллег.
Но дает ли это повод отрицать научную ценность всего, вышедшего из-под пера Льва Николаевича? На мой взгляд, нет.
Эмоциональный, но выдающийся
Так, другой отечественный медиевист И. Я. Фроянов, критикуя Л. Н. Гумилева за ряд необоснованных оценок и выводов, тем не менее писал:
В построениях этого несомненно выдающегося ученого присутствовал элемент эмоциональности.
Замечу, выдающимся ученым был и сам Игорь Яковлевич.
Хотя часть ученых оценивала с негативных позиций наследие Льва Николаевича:
Гумилев, — пишут исследователи В. А. Шнирельман и С. А. Панарин, — стал пророком дилетантов и ксенофобов-недоучек, одержимых яростным желанием осчастливить человечество новыми версиями всемирной истории. Вряд ли он сам к этому стремился. Но факт остается фактом: Гумилев, по существу, подготовил и почву для бурного произрастания разнообразных творцов псевдоисторического бреда (типа Анатолия Фоменко, Мурада Аджи и иже с ними) и необходимую аудиторию потребителей их продукции.
Жесткая и в чем-то жестокая оценка: все-таки упомянутых псевдоученых породил не Л. Н. Гумилев и называть его «пророком дилетантов» — перебор.
Кроме того, критика Льва Николаевича, на некоторое время в научной среде ставшая мейнстримом, иной раз носила пристрастный характер, выходила за пределы научных дискуссий, о чем хорошо написано в работе А. В. Бондарева и А. С. Сараева «Проблемы восприятия научного наследия Л. Н. Гумилева: критики и скептики».
Я не буду ее пересказывать — материал в открытом доступе, единственное замечу: современники Льва Николаевича отчасти повторяли ранее изложенные тезисы своих предшественников. А их критика обуславливалась не только, а подчас и не столько научными аргументами, сколько непростым характером внутренних отношений Л. Н. Гумилева с коллегами.
Будущий историк с родителями: Николаем Гумилевым и Анной Ахматовой
Как мне представляется, В. А. Шнирельман и С. А. Панарин более правы, когда пишут:
В современной российской историографии Л. Н. Гумилев является едва ли не самой популярной и в то же время едва ли не самой противоречивой фигурой.
Именно противоречивой, а не однозначно негативной с точки зрения вклада в развитие науки.
Моя статья — дань уважения Льву Николаевичу, а не разбор предложенного им взгляда на историю Средневековой Руси. Поэтому я позволю себе привести только пару примеров, указывающих на необходимость аргументированного научного анализа выводов историка, а не отвержения их с порога.
Например, о событиях декабря 1237-го Л. Н. Гумилев писал следующее:
Часть войска, возглавляемая ханом Батыем (Бату), подошла к границам Рязанского княжества. Рязанские князья, равно как и суздальские и владимирские, не участвовали в битве на Калке, и поэтому Батый не собирался с ними воевать. Однако дальнейшее движение войска требовало постоянной смены лошадей, постоянного получения продуктов. И Батый послал в Рязань парламентеров, стремясь получить от рязанцев пищу и лошадей. Рязанские князья, не удосужившись узнать, с кем имеют дело, сказали: «Убьете нас — все будет ваше». Так и случилось.
Данными рассуждениями Лев Николаевич поднял интересную проблему: понимали ли князья, кто перед ними, и все ли они однозначно мыслили так же, как и рязанцы, выражая готовность на открытое сопротивление армии Бату?
Ответ на этот вопрос носит дискуссионный характер.
Современные историки, — пишет медиевист А. В. Майоров, — единодушны в том, что условия мира, предложенные татарскими послами князю Юрию Всеволодичу, должны быть такими же, как те, что они предлагали рязанцам и вообще всем, кого хотели подчинить: дань и покорность. «Дары» князя Юрия татарам («Татары отпущаше одарены»), по мнению Прохорова (советского историка, специалиста по летописанию — И.Х.), и были требуемой данью.
А. В. Майоров следующим образом объясняет поведение князя:
Так или иначе, владимиро-суздальский князь, похоже, сделал все возможное, чтобы избежать прямого боевого столкновения с татарами.
Или взять проблему численности армии Бату. У нас ведь до сир пор в мейнстриме фантастические цифры — 100 тыс. и выше. И именно Л. Н. Гумилев первым познакомил широкую аудиторию с реальной численностью обрушившихся на Русь монголов, на что справедливо обратили внимание исследователи научного наследия Льва Николаевича А. В. Бондарев и А. С. Сараев:
По его оценке, армия Батыя составляла не более 30–40 тысяч человек, что обосновывается объективными демографическими данными.
Со своей стороны замечу, что тут дело даже не в демографии: в реалиях Средневековья большей по численности армией никто не смог бы управлять. Порог в 100 тыс. Российским царством был преодолен только в ходе кампаний XVII столетия.
В более ранний период такая армия стала бы не столько силой, сколько проблемой для ее командования, сопряженной с фуражированием, логистикой, взаимодействием на поле боя и пр.
Кроме того, указанная Львом Николаевичем по численности армия вряд ли собиралась в ходе сражений Западного похода в одном месте. Об этом, например, писал венгерский путешественник монах-доминиканец Юлиан:
Ныне же, находясь на границах Руси, мы близко узнали действительную правду о том, что все войско, идущее в страны запада, разделено на четыре части. Одна часть у реки Этиль на границах Руси с восточного края подступила к Суздалю. Другая же часть в южном направлении уже нападала на границы Рязани.
Да и формат взаимоотношений Бату и Александра Невского Л. Н. Гумилев дал повод переосмыслить. Так, А. В. Бондарев и А. С. Сараев приводят в качестве примера известного историка внешней политики Руси А. Н. Сахарова:
В кратком обзоре внешней политики Руси до XV в. (А. Н. Сахаров — И.Х.) освещает в положительном тоне встречу Александра Невского и Батыя, говоря, что «оба властелина, видимо, понравились друг другу», между ними установилось взаимопонимание, и в итоге оба «извлекли из этого союза в тогдашних политических реалиях лишь пользу — и для русских земель, и для Орды.
Еще важная деталь, на которую обратили внимание упомянутые исследователи:
Некоторые оппоненты, не упоминая имени Гумилева, тем не менее высказывают чрезвычайно схожие мысли. Например, критично относящийся к Гумилеву современный исследователь Золотой Орды Р. Ю. Почекаев (весьма, к слову, уважаемый и неоднократно цитированный мною ученый, его замечательную книгу «Батый. Хан, который не был ханом» рекомендую читателям — И.Х.) фактически поддержал его периодизацию ига: «Ко времени правления Узбека я бы отнес установление ига с наибольшим основанием». Надо сказать, что и другие выводы Р. Ю. Почекаева во многом созвучны, хотя ссылки на его работы при этом отсутствуют.
И вот еще о чем хотелось бы сказать: если профессионалы относились к построениям нетривиального автора скептически, то мы, студенты Историко-архивного института, по меньшей мере часть из них, в 1990-е зачитывались его книгами. Уж что-что, а любовь к истории Лев Николаевич умел привить.
Помню, немалая часть из нас на первой, если мне не изменяет память, сессии выбрала в качестве монографии для защиты «От Руси к России».
Боюсь ошибиться, но принимавшие экзамен преподаватели не были в восторге от нашего, может быть в чем-то фрондирующего, выбора.
С высоты прожитого я их хорошо понимаю: русскому Средневековью еще со времен СССР было посвящено множество научных фундаментальных монографий. Но Л. Н. Гумилев был ярок, в том числе и с точки зрения стиля изложения, и, плюс, дискуссии вызывала его концепция этногенеза, привлекавшая внимание на фоне переживавшего кризис формационного подхода. Еще вчера незнакомый и вдруг ворвавшийся в обиход термин пассионарность завораживал, во всяком случае часть студенчества.
Нам ведь тогда марксистский взгляд на историю как на борьбу классов виделся устаревшим. Альтернативой ему, наряду с гумилевской концепцией, представлялся сформулированный философом Э. Гуссерлем феноменологический подход, адептом которого позже станет на некоторое время и автор этих строк.
Однако феноменология все-таки больше находила отклик в научной среде. В широких общественных кругах популярность завоевала гумилевская концепция.
Помнится, на лекциях, посвященных становлению Московской Руси, один из преподавателей упоминал Льва Николаевича, в чем-то соглашаясь, в чем-то споря с ним. А абы кого в Историко-архивном не упоминали.
Не могу не сказать, что уже на старших курсах наше студенческое внимание перехватили также новаторские, но более научные работы, например, «Категории русской Средневековой культуры» А. Л. Юрганова. Тогда же, на исходе 1990-х, вышел вызвавший немало дискуссий труд И. Н. Данилевского «Древняя Русь глазами современников и потомков: IX–XI вв.».
И, думаю, к началу нулевых популярность в стенах гуманитарных факультетов и вузов идей Л. Н. Гумилева стала падать. Все-таки упомянутая И. Я. Фрояновым эмоциональность Льва Николаевича придавала популярность его работам в обществе, но не прибавляла им научного веса.
О «технарях» и идеологах
Примечательно, что среди «технарей» или, шире, обладающих математическим складом ума сограждан, интересующихся историей, Лев Николаевич дольше удерживал свои позиции. Походя замечу, некоторые из них переквалифицировались в историков — профессионалов высшего класса. Таков, например, ведущий отечественный специалист по истории Гражданской войны в целом и Белого движения в частности А. С. Кручинин, выпустившийся из МИФИ с дипломом инженера.
Почему концепция Льва Николаевича нашла отклик у «технарей»?
Гумилев, — пишут В. А. Шнирельман и С. А. Панарин, — апеллировал не к цитатам из классиков (хотя, когда это было ему удобно и выгодно, он вполне мог сослаться на Маркса) и не к каким-то неосязаемым «социальным отношениям» или абстрактным «производительным силам», а к «законам природы». Уже одним этим он покорил сердца тысяч «технарей», никогда внутренне не удовлетворявшихся диалектической казуистикой штатных советских философов и непроизвольно искавших в истории такие же стройные убедительные причинно-следственные связи, с которыми они по роду своей деятельности сталкивались в мире вещей, технологий и естественно-природных процессов.
Увы, имя Л. Н. Гумилева использовали и идеологи, в том числе и с сомнительной в общественной среде репутацией — А. Г. Дугин, например. Это не добавляло веса гумилевской концепции этногенеза в научной среде, скорее наоборот.
Есть ли вина в этом самого Льва Николаевича? На мой взгляд, нет. Выше я написал, что К. Маркс и Ф. Энгельс вряд ли были бы в восторге от интерпретации их учения последователями в XX в. С Л. Н. Гумилевым, думаю, то же самое.
Однако дискуссии в научной среде и споры в студенческих аудиториях вызвали не только новаторские гумилевские суждения относительно взаимоотношений Руси и Орды, но и обретшая на исходе минувшего столетия второе дыхание изданная еще 1970 г. книга «В поисках вымышленного царства».
Памятник Л. Н. Гумилеву в Казани
На ее страницах было впервые рассказано широкой аудитории о распространении христианства на Дальнем востоке. Лев Николаевич характеризовал его как «степное византийство».
Книга и сподвигла меня вспомнить на страницах «Военного обозрения» о Л. Н. Гумилеве, ибо стала одним из фундаментов моего интереса к Монгольской империи и прежде всего к Золотой Орде.
В этом заслуга мыслителя, культуролога, историка и публициста перед наукой: обратил внимание на пласт малоисследованной в СССР культуры, вдохновив часть тогдашних студентов исторических факультетов к изучению дальневосточного несторианства.
И здесь я согласен с А. В. Бондаревым и А. С. Сараевым:
Л. Н. Гумилев одним из первых заговорил о самобытности и высоких достижениях тюрко-монгольской культуры. Он внес несомненный вклад в опровержение так называемой «чёрной легенды», которая оправдывала предвзято негативное отношение к степнякам Евразии как к патологически жестоким дикарям-варварам, с маниакальной навязчивостью постоянно стремящимся к разрушению благодушных высокоразвитых цивилизаций. В значительной мере благодаря именно работам Гумилева были закрыты «белые пятна» истории евразийских народов почти за двухтысячелетний период (преимущественно — с III в. до н. э. до XV в.)
Что касается разработанной Львом Николаевичем концепции пассионарности, то она имеет такое же право на существование, как и любая умозрительно-спекулятивная теория, вроде формационной.
Читать или не читать?
Порекомендую ли я его книги? Отвечу следующим образом: некогда популярные «От Руси к России», «Древняя Русь и Великая степь» на современном этапе все-таки устарели в научном плане, сохраняя, как, например, работы Н. М. Карамзина, культурологическое значение.
Моим уважаемым читателям, интересующимся русским Средневековьем, посоветую неоднократно цитированного в моих статьях одного из ведущих на сегодняшний день медиевистов А. А. Горского, в первую очередь его работу «Русское Средневековье. Традиционные представления и данные источников». На ее страницах в популярной форме изложено ранее написанное исследователем в монографиях и научных статьях.
И поскольку наше издание посвящено прежде всего военной тематике, также рекомендую одну из ранних работ А. А. Горского «Древнерусская дружина (К истории генезиса классового общества и государства на Руси)», опубликованную еще в СССР, но не утратившую актуальности. Она если не лучшее, то одно из лучших, что написано о русской военной корпорации домонгольского периода.
Ну а как же Лев Николаевич? Боюсь навлечь гнев востоковедов, но рискну порекомендовать его «Хунну», «В поисках вымышленного царства», «Древние тюрки. История образования и расцвета Великого тюркского каганата (VI–VIII вв. н. э.)».
И, разумеется, я благодарен Льву Николаевичу Гумилеву за его книги, давшие мне обильную пищу для размышлений в студенческие годы и вдохновившие следовать некогда выбранным путем историка.
Использованная литература
Вахитов Р. Р., Родионова А. Е. Натуралистический консерватизм Л. Н. Гумилёва. (Очерки консервативной мысли в СССР) // Ортодоксия. – 2023. – № 1. – С. 10 – 31
Гумилев от Руси к России: очерки этнической истории / Лев Гумилев. – Москва: АЙРИС-пресс, 2016
Кучкин В. А. Русь под игом: как это было? / В. А. Кучкин — М.: Панорама, 1991
Майоров А. В. Монголо-татары и князья Северо-восточной Руси
Фроянов И. Я. О переписывании истории отношений Руси с Ордой // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2018. Т. 63. Вып. 1. С. 196 – 222
Шнирельман В. А. Панарин С. А. Лев Николаевич Гумилев: основатель этнологии?
Бондарев А. В., Сараев А. С. Русско-ордынские отношения в концепции Л. Н. Гумилева и интерпретации его критиков // XIII Фаизхановские чтения. Наследие Золотой Орды в государственности и культурных традициях народов Евразии: материалы международной научно-практической конференции. Санкт-Петербург, 4–6 мая 2016 г. / [редкол.: Д. В. Мухетдинов (пред.), В. В. Тишин (отв. ред.) и др.]. – М.: ООО «Издательский дом „Медина“», 2017/ C/ 66 – 90
Информация