Кто держал оружие в русском городе: усадьба, вече и боярская конница
Как русский город XII–XIV веков превращался в военную силу: боярская усадьба, вече, клиентела и кормление в одной мобилизационной цепи.
В предыдущей статье цикла, «От дружины к коннице: как всадник переделал русское общество», мы проследили, как русская дружина, опиравшаяся в X–XI веках на пешее ядро, постепенно пересаживается на коня, превращается в тяжёлую конницу и формирует служилое сословие, отделённое от массы свободных людей. Теперь делаем следующий шаг: от описания дружины и конницы к социальной истории войска, где главными элементами становятся городовые полки, боярские корпорации и княжий двор.
В ночь с 28 на 29 июня 1174 года, по летописной датировке, в Боголюбове убили великого князя Андрея Юрьевича. Заговор организовал боярский род Кучковичей, родня прежней княжеской жены, вместе с частью дворовой верхушки: ключником Анбалом, Ефремом Моизичем (в ряде изданий — Мойзичем) и другими «княжьими слугами». По летописной традиции в заговоре участвовало около двух десятков человек. Убили не крестьяне и не чернь. Убила та самая конная и дворная элита, которая должна была князя защищать. Вот отсюда и стоит смотреть на то, у кого в русском городе на самом деле было оружие.
«Андрей Боголюбский (Убиение)», написанной Сергеем Кирилловым в 2011 году, изображена сцена убийства владимирского князя в его резиденции в Боголюбове
Дружина растворяется, рождается сословие
Бояр обычно рисуют отдельной породой, а дружину — боевым братством вокруг князя. На деле одно вырастает из другого. К рубежу X–XI веков дружина всё больше коннизируется, превращаясь в профессиональное ядро войска, хотя вооружение её оставалось смешанным. В мирное время дружинники служат органом власти, в военное становятся ядром войска.
И. Я. Фроянов определяет дружину как особый союз людей, «постоянно состоящих при князе, живущих при нём, болеющих о нём» (то есть радеющих о нём, преданных ему). А. Е. Пресняков сформулировал ещё резче: дружина «выделяется из общего уклада народной общины в особое, самодовлеющее целое». Из этого целого и вырастают бояре, огнищане, гриди, отроки. Верхушка дружины, старшая дружина, получает землю, суд, управление и превращается в боярство, родовую и служилую знать.
К концу XII века термин «дружина» всё чаще уступает место словам «княжий двор» или просто «двор». Вытесняется не одномоментно и не везде: старое и новое обозначения какое-то время сосуществуют. Дружина разделяется надвое: княжий двор, ближайшие служилые люди, и боярство, более широкая знать. Тогда же оформляется низший слой, дворяне, буквально «люди с княжеского двора». В. С. Дубина, разбирая споры об «особом пути» русского дворянства, напоминает: русское дворянство поначалу означало не родовую аристократию, а дворных слуг, которых выводили со двора и сажали на княжеские земли. Боярин — наследник дружинной элиты и крупный землевладелец. Дворянин — служилый человек двора. Вместе они образуют новое сословие, на которое опирается княжеская власть.
Полк — это конница, а не толпа
Городовой полк в популярном изложении рисуют народным пешим ополчением, толпой горожан с топорами. Ряд исследований даёт иную картину, хотя вопрос остаётся дискуссионным.
В этих работах «полк» — ополчение города и подчинённых ему («тянувших» к нему) пригородов — предстаёт прежде всего как тяжёлоконное соединение, близкий аналог княжьего двора. Основу его составляли городовые бояре со своими отрядами. И военную службу, и политический вес они держали через боярские служилые корпорации, выступая коллективными феодалами. Пешцы в этих текстах либо почти не упоминаются, либо только в особых условиях: при обороне крепостей и в осадных работах. Насколько велика была роль пехоты в полевом бою, предмет спора в историографии; но что ударную силу давали всадники, сомнений вызывает меньше.
Отчасти это перекликается с городскими милициями Италии и Германии XIII века, где ядром тоже была конница из знатных горожан, а пешие несли вспомогательные задачи. Аналогия неполная и требует оговорок, но общий принцип узнаваем.
Возглавляли городские торгово-ремесленные ополчения тысяцкие. В Новгороде это часто были представители боярства, хотя состав и функции этой должности менялись со временем. Купцы посада в ополчение входили, но крупные купцы-гости (оптовые торговцы дальней торговли) шли на войну лишь при чрезвычайных обстоятельствах. Сельское вспомогательное войско набиралось с условной податной единицы, «сохи», и называлось посошным. Новгородское войско, по ряду данных, делилось на собственно новгородцев и иноземцев, которых звали «шестниками» (пришлых, служилых людей со стороны), хотя точный смысл и датировка этого термина спорны. Постоянным ополчение не было: городовые полки собирались, когда для войны или обороны одной княжеской дружины не хватало.
Отсюда вывод, пусть и осторожный. Право быть конным воином тяготело к боярам и их корпорациям. Массы горожан и сельских жителей чаще поставляли вспомогательные силы. Боевое ядро полка — это конница, и конница боярская.
Город как военная машина: усадьба, вече, клиентела
Начнём не с теории, а с находки. В новгородской земле раскопки то и дело дают долговые берестяные записки: имя, сумма, срок, угроза прийти и взять самому. Каждая такая грамота — ниточка, связывающая двух людей: того, кто дал в долг, и того, кто должен. А теперь представьте сотни таких ниточек, сходящихся к одному боярскому двору. Получается не абстрактная «городская община», а вполне осязаемая сеть зависимостей — и по этой сети собиралось войско.
Берестяная грамота № 419, найденная в Великом Новгороде
Механизм напоминал римскую клиентелу: бояре держали в руках торговлю, ремесло, кредит, а обязанные им «людины» становились опорой на вече и на войне. По берестяным грамотам и печатям видно, что целые городские кварталы, составленные из нескольких крупных усадеб, принадлежали одной боярской семье, к которой тяготели десятки мелких усадеб. Новгород делился на «концы» и улицы, но собственность и власть концентрировались у нескольких родов. Кланы вроде Мирошкиничей, чьи представители держали посадничество на рубеже XII–XIII веков, или Онцифоровичей — это типичная городская корпорация: боярский дом во главе, вокруг него «люди» боярина, от мелких торговцев до конных слуг.
Как это выглядело изнутри, показывают сами грамоты. В. Л. Янин писал, что их открытие «позволило прочно сомкнуть археологические исследования новгородских слоёв с конкретными бытовыми и хозяйственными ситуациями». Большинство грамот хозяйственные: списки должников, долговые расписки, поручения. Раскопки последних лет исправно пополняют этот массив, и характер находок прежний. Типичная долговая записка устроена так:
- обращение, имя отправителя и адресата;
- фиксация долга: деньги, мех, зерно;
- условие, когда, кому и через кого вернуть;
- иногда напоминание о последствиях.
Звучит это примерно так: «От Онцифора к Ивану: ты мне должен три куны серебра и меру жита, пришли долг к Осипу до Петрова дня, а не пришлёшь — приду сам и возьму». За такими записками стоит сеть кредитных и клиентных связей внутри кварталов. Отсюда напрашивается догадка: должник, зависимый от кредитора, потенциальный участник его отряда. Подчеркну: это именно догадка, а не установленный факт; прямых свидетельств, что долг превращал человека в воина боярина, у нас нет. Но она хорошо согласуется с остальной картиной, где квартал мог становиться чем-то вроде воинского участка, а боярин при мобилизации выводил своих людей.
Материальная база у этой власти была осязаемой. Часть мелких городищ, судя по раскопкам, могла выполнять функции загородных боярских усадебно-укреплённых центров, где хозяйство замыкалось на одного владельца. Рюриково городище, торгово-ремесленный и военно-административный центр, дало множество находок скандинавского происхождения. Обилие замков и ключей при раскопках Новгорода говорит о развитой системе охраны собственности. В XIII–XIV веках отдельные боярские усадьбы в городе и пригородах приобретали черты укреплённых «мини-замков», где хранились богатство, оружие и запасы и куда могли собираться люди перед походом.
Теперь понятно, чем на деле было вече. В Новгороде и Пскове управление шло через вечевые органы: общегородское вече и вече концов. Но, согласно распространённой в историографии трактовке, реальные рычаги были у боярских корпораций, контролировавших участки территории и торговые пути. В этой модели вече становится ареной борьбы и компромиссов нескольких кланов, а не собранием абстрактного «народа». Двойную природу городового войска показывает восстание 1068 года в Киеве: горожане выступили против князя. Значит, военный потенциал города не сводился к княжеской дружине: у самих горожан была сила, способная противостоять князю, а организовать и возглавить её могли только городские корпорации. Полк мог быть «полком князя» и «полком города» одновременно.
Милость и кормление: чем держалось войско
Ещё два расхожих представления: будто войско содержали из казны и будто служилый человек был бесправным слугой. С человека и начнём.
«Вольга Всеславьевич» (1895) русского художника Андрея Петровича Рябушкина
В княжьем дворе XII–XIII веков особую роль играли милостники, служилые люди, зависящие от князя через «милость». З. А. К. Исмаилова описывает связь так: «Отношения между князем и „милостниками“ можно охарактеризовать как отношения патрона и клиентов. То были отношения лично-служебные, отличавшиеся от тех, которые связывали князя и его дружинников». Дружинник мог уйти к другому князю, его положение не зависело от какого-то одного акта пожалования. Милостник обязан князю лично, через принятую «милость»: дар, пожалование, землю или меч.
И вот ключевая деталь: получивший от князя меч «в милость» не мог быть обращён в холопа. «Милость» работала как юридическая категория, которая ограничивала самого князя. Это не отношения хозяина и раба, а патроната и клиента с закреплёнными правами. Закон вообще выделял служилый верх особо. По Пространной редакции «Русской Правды» вира за убийство княжьего мужа или княжьего тиуна составляла 80 гривен, вдвое выше виры за свободного человека (русина, гридина, купца и других) — 40 гривен. Именно княжьи люди подняты над общим уровнем свободных; служилая верхушка получала юридически закреплённое привилегированное положение.
А вот денег как таковых не было. Из казны войско не содержали: казны, из которой платили бы жалованье, попросту не существовало. В X веке князь собирал дань полюдьем: объезжал земли с дружиной и брал натурой мех, зерно, мёд. К XII веку система усложняется. Появляются уставные грамоты, распределяющие фискальные права. Один из сохранившихся образцов — уставные грамоты смоленского князя Ростислава Мстиславича Смоленской епископии, данные в 1130-е годы. По таким актам видно, как права на сбор доходов делятся между князем, епископом, боярами, монастырями.
Главным же механизмом стало кормление. Князь отдавал служилому человеку право «кормиться» с волости, собирать там дань и судебные пошлины, взамен службы. Дань собирали по городам и погостам, войско сзывали по волостям, и обе эти сетки опирались на одну и ту же сеть дорог и становищ, так что сбор дани и созыв войска шли по общим маршрутам. Военная корпорация становилась заодно экономической: за службу в полку боярин и его люди извлекали доход с территории, а князь получал уже обеспеченную конницу, которую можно было созвать по волостям. Кормления укоренились так прочно, что дожили до XVI века и пали лишь под губной и земской реформами. К концу XV столетия городовые полки обычно ставят рядом с княжьим двором и посошной ратью — как одну из трёх опор вооружённой силы.
Что из этого следует
Если свести всё вместе, картина такая. Город XII–XIV веков — это не отдельно вече, отдельно бояре, отдельно князь, а одна сцепка, где мобилизация шла по тем же связям, что торговля и кредит. Боярская усадьба собирала вокруг себя клиентелу, клиентела давала людей в полк, полк опирался на конное ядро и на княжий двор, а всё вместе кормилось с волостей через дань и кормления. Термин «дружина» уходит из источников, на его месте «двор»; из старой дружинной среды выросли боярство и дворянство, а «милость» связала князя и служилого человека юридически, ограничив произвол обеих сторон.
Вернёмся к Кучковичам. Заговор 1174 года многие историки читают как симптом, а не случайную вспышку: конная и дворная элита к этому времени становится самостоятельным политическим актором. Скажу прямо, как думаю сам: убийство в Боголюбове — не бунт слуг против хозяина, а первое ясное заявление сословия о том, что оно способно менять князей. Те, кто держал в городе оружие, рано или поздно захотели держать и власть, — и однажды это кончилось ножом в Боголюбове.
Следующий шаг цикла — от социальной структуры к материальной культуре войны. В статье «Конструктор из пластин, сменивший кольчугу на Руси» речь пойдёт о том, как усиление конной элиты отражается в снаряжении: пластинчатые панцири, чешуйчатые брони, сложные шлемы и бармицы становятся и техническим ответом на угрозу рыцарской и степной конницы, и знаком сословной дистанции. Линия та же: от дружины к коннице, от полка к доспеху.
Литература
- Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. Л.: Изд-во ЛГУ, 1980.
- Дворниченко А. Ю., Фроянов И. Я. Новгород. Л., 1988.
- Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. СПб., 1909.
- Янин В. Л. Значение открытия берестяных грамот для изучения истории.
- Исмаилова З. А. К. «Милостники» Древней Руси // Вестник Псковского государственного университета. Серия «Социальные и гуманитарные науки». 2022.
- Дубина В. С. «Особый путь» русского дворянства в отечественной и зарубежной историографии. 2009.
Информация