Война в генах: почему шимпанзе убивают своих — и при чём тут мы
Войны обезьян — «Вот я сейчас тебе как дам!»
Би, — сказал Севилла, — ты любишь Па и Ма?
— Да.
— А других людей?
— Нет. Другие люди нехорошие.
— Почему? Что они сделали?
— Они лгут. Они убивают.
Великолепное резюме, подумал Севилла. Вся история человечества в четырёх словах
— Да.
— А других людей?
— Нет. Другие люди нехорошие.
— Почему? Что они сделали?
— Они лгут. Они убивают.
Великолепное резюме, подумал Севилла. Вся история человечества в четырёх словах
Робер Мерль «Разумное животное», 1967 г.
Война заложена в генах? Скоординированные летальные нападения одних групп на другие внутри своего вида — редкость, но не уникальность. Помимо человека, такие «военные рейды» между соседними территориальными группами наиболее ярко описаны у шимпанзе. Похожее коллективное насилие фиксируют и у ряда других социальных видов: от муравьёв и термитов с их организованными боями между колониями до львов, устраивающих согласованные атаки на пришлых самцов. А вот олени в этот ряд не вписываются: их турнирные бои за самок в период гона ритуализированы, а рога эволюционировали скорее как турнирный инструмент, чем как орудие убийства — их форма позволяет сцепляться и мериться силой, снижая риск смертельных ран. Впрочем, «снижающее» не значит «исключающее»: тяжёлые травмы и даже гибель самцов во время гона всё же случаются. Но договориться о совместном боевом походе против чужого стада олени не способны. А шимпанзе, как выяснилось, способны.
На эту способность шимпанзе к организованному коллективному насилию первой обратила внимание Джейн Гудолл — знаменитый приматолог, изучавшая поведение шимпанзе в дикой природе Африки и зафиксировавшая случаи смертельных межобщинных столкновений. Как только она сообщила о своих наблюдениях, приматологи и антропологи занялись изучением «войн обезьян».
А изучать было что. Прежде всего — война шимпанзе Гомбе, известная также как Четырёхлетняя война: конфликт между двумя группами шимпанзе в национальном парке Гомбе-Стрим в области Кигома (Танзания). Напряжённость между будущими противниками нарастала ещё с начала 1970-х: сначала «враждующие группировки» лишь скалили друг на друга зубы. Но к 1974 году она достигла предела, и обезьяны начали убивать — этот кровавый период 1974–1978 годов и вошёл в историю как Четырёхлетняя война. По свидетельству той же Гудолл, которое приводил журнал National Geographic, группа шимпанзе, получившая название «отряд Касакела», в составе около шести взрослых самцов совершила рейд на территорию сообщества Кахама. Там они подстерегли в засаде своего прежнего земляка — самца по имени Годи, сбежавшего на чужую территорию, — и забили его до смерти. На теле жертвы остались следы сильных укусов. Добавлю, что каннибализм у шимпанзе, включая поедание частей тела соплеменников, действительно документирован в других эпизодах, — так что перед нами не безобидные травоядные. Точнее, по типу питания шимпанзе — всеядные приматы: они регулярно охотятся на мелких обезьян и едят мясо, хотя к отряду хищных в систематике и не относятся.
Сразу же появились теории, которые «всё объясняли». По одной из них обезьяны воевали с соседями ради выгоды от уничтожения конкурентов и расширения доступа к ключевым ресурсам — прежде всего к еде и самкам. Согласно другой, война возникла у шимпанзе как следствие вмешательства человека. Речь шла не о том, что люди «научили обезьян плохому», а о косвенных эффектах: разрушении привычной среды обитания и, что важно, о подкормке. В Гомбе Гудолл организовала банановую подкормку животных, и часть исследователей связала рост напряжённости именно с ней — обезьяны, по этой версии, начали конкурировать за место у кормушки, опасаясь, что дармовой еды на всех не хватит.
В такой точке зрения есть определённый смысл: мы ведь не знаем, как сами обезьяны воспринимают нашу материальную помощь. Мы можем лишь проецировать на их социум наши, человеческие отношения — а они подсказывают, что помощь извне способна не только выручить, но и нарушить хрупкое равновесие внутри группы: благое намерение оборачивается ростом розни там, где её не ждали. Хотя это, конечно, лишь одна из возможных закономерностей, а не закон природы, и обратных примеров тоже хватает.
«Берегись! Вот я!». 2014 г., Кибале, Уганда
Однако более позднее исследование международной группы учёных позволяет считать, что вторжение людей в жизнь шимпанзе не было тем фактором, который спровоцировал агрессию между ними, — вопреки тому, что предполагали ранее.
Исследование стало ответом на всё чаще звучавшие заявления журналистов и обывателей, будто насилие среди шимпанзе вызвано именно вмешательством извне — то есть виноваты люди. «Это важный вопрос, и его нужно решить правильно. Если мы используем шимпанзе в качестве модели для понимания человеческого насилия, нам нужно знать, что на самом деле побуждает шимпанзе проявлять агрессию», — заявил исследователь из Миннесотского университета Майкл Л. Уилсон, один из ведущих авторов работы.
Между тем со временем масштабы насилия только росли. «Война Нгого» — столкновение между западной и центральной группами сообщества Нгого в национальном парке Кибале в Уганде — началась в 2015 году с раскола сообщества на две враждующие фракции, а к 2018 году переросла в настоящую «гражданскую войну»: бывшие сородичи принялись яростно убивать друг друга.
Этот конфликт стал самым масштабным и жестоким среди всех задокументированных у шимпанзе. В нём погибло 28 особей, 19 из которых были детёнышами. Никакой жалости к малышам, по всей видимости, враждующие стороны не проявляли.
Всё это выглядело настолько поразительно, что закономерно появилась версия: именно влияние людей вызвало в сообществе стресс, а тот разбудил дремавшие агрессивные инстинкты. Но люди давно влияют на африканские тропические леса и шимпанзе — и всё же крупные сравнения разных популяций не выявили простой связи между степенью человеческого вмешательства и частотой летальных нападений. Об этом заявил Дэвид Морган, доктор философии, научный сотрудник Центра изучения и охраны человекообразных обезьян имени Лестера Э. Фишера при зоопарке Линкольн-Парк в Чикаго, который 14 лет изучал шимпанзе в глубине лесов Республики Конго. «Главный вывод этого исследования таков: влияние человека к усилению агрессии внутри сообществ шимпанзе или между ними не приводит», — подвёл он итог. И это не было частным мнением: в работе была задействована группа примерно из 30 исследователей, собравшая обширный массив данных за пять десятилетий наблюдений в 18 сообществах шимпанзе, испытывавших разную степень человеческого влияния. В сумме материал охватывал 152 задокументированных случая, когда шимпанзе убивали сородичей. Попутно выяснилось, что большинство и нападавших, и жертв — самцы. Этот факт согласуется с гипотезой, что подобная агрессия обусловлена адаптивными преимуществами: участвуя в рейдах на соседей, самцы расширяют территорию и доступ к ресурсам и самкам, а сокращение числа чужих самцов снижает конкуренцию.
Здесь важна оговорка. Точнее сказать так: данные не подтверждают, что именно человеческое вмешательство определяет уровень летальных нападений между шимпанзе. Это не значит, что человек не влияет вообще: антропогенное воздействие меняет численность, структуру среды, уровень стресса и может косвенно сказываться на динамике групп. Речь лишь о том, что наблюдаемый уровень летальной агрессии объясняется адаптивными факторами и без апелляции к присутствию людей.
«Вот сейчас-то мы ему бубенчики и оторвём!»
«Чем больше мы узнаём об агрессии шимпанзе и факторах, провоцирующих смертельные нападения, тем лучше смотрители парков и государственные чиновники будут подготовлены к снижению рисков для популяций — особенно в условиях изменения характера землепользования в местах обитания шимпанзе», — объяснил Морган практическое значение работы.
Добавлю и то, о чём в подобных сюжетах говорят реже: у шимпанзе фиксируют не только войны. Тем же группам свойственны примирение после конфликтов, груминг, коалиции взаимной поддержки. Картина «природа = сплошное насилие» была бы односторонней: агрессия — лишь одна из стратегий социального вида, а не единственное его содержание.
И всё же напрашивается вывод, важный именно для темы конфликтов и войн. Если организованное коллективное насилие между группами встречается у эволюционно близкого нам вида — и, судя по данным, не как аномалия, а как адаптивная стратегия, — то и человеческую склонность к войне разумно рассматривать в том числе как явление, уходящее корнями в биологию социального вида. Это, разумеется, не приговор и не оправдание: у людей на уровень и формы насилия влияет не только биология, но и культура, институты, воспитание. Подтверждается это и косвенно: данные, как правило, указывают на снижение межличностного насилия при росте образования — одного из тех «культурных» факторов, что перекрывают биологическую предрасположенность.
Реальна и межпоколенческая передача моделей поведения: дети, растущие в среде насилия, зависимости или криминала, статистически чаще воспроизводят эти паттерны. Но большая часть детей из неблагополучных семей всё же не идёт по пути родителей — школа, социальное окружение и личные качества заметно смягчают исходные риски. Биология задаёт предрасположенность, но не расписание. И если война действительно вписана в наше эволюционное наследие, то ровно эти «надстройки» — культура, право, воспитание — и остаются тем инструментом, который отличает нас от отряда Касакела, тех самых шимпанзе, что забили насмерть своего бывшего сородича.
Информация