Сорок дней по коммуникациям
Одна сторона объявила операцию, чтобы «принудить противника к миру». Другая через сорок дней отчиталась, что операция «утонула в Чёрном море». Обе реляции вышли почти одновременно, обе звучат уверенно, и обе, если приглядеться, описывают одно и то же событие — только с той стороны прицела, которая выгодна отчитывающемуся.
А вопрос, который не любит ни одна сводка, простой. Не про то, кто победил в информационной войне, а про то, кто заплатил за эту сорокадневную симметрию и почему счёт вышел таким разным.
Замысел: старая ставка на дальний удар
25 июня киевское руководство объявило сорокадневную кампанию давления на Россию. Задача формулировалась предельно широко: усилить удары по нефтепереработке, логистике и энергетике в глубине российской территории и «принудить Россию к миру». Удары по НПЗ в киевской риторике получили название «дальнобойные санкции»: экономическое давление, только доставляемое не бумагой, а боевой частью. Срок был привязан к российскому электоральному циклу, к сентябрьским выборам.
К концу июня и началу июля положение на фронте складывалось не в пользу Киева: российские войска продвигались на нескольких участках, был занят ряд населённых пунктов, включая Константиновку в ДНР. В такой обстановке сторона, уступающая на линии соприкосновения, логично переносит усилие туда, где может действовать, — в глубину чужого тыла. Расчёт тут вполне рациональный. Дальний удар не требует прорыва обороны и позволяет бить по экономике противника, минуя его армию.
Замысел, если собрать его из публичных формулировок и фактической картины атак, держался на четырёх направлениях:
- удары по нефтепереработке и топливному рынку, расчёт на дефицит и рост цен;
- удары по логистике и складам, по инфраструктуре повседневной жизни;
- массовые запуски беспилотников для перегрузки ПВО;
- диверсионная активность в глубине российской территории.
Сразу оговорюсь, потому что это важно для всего дальнейшего. Сами цели операции нам известны в пересказе противоположной стороны: о том, что именно планировал Киев, мы читаем у тех, кому выгодно показать, что план провалился. Всё, что идёт под ярлыками «жертвоприношение», «декапитация» (удар по военно-политическому руководству), «сорок дней террора», — это уже интерпретация замысла заинтересованным наблюдателем, а не сам замысел. За рабочую основу берём только то, что подтверждается самой картиной ударов.
Но даже если взять техническую суть — удары по тылу, чтобы сломать волю противника изнутри, — сразу видно, откуда растёт эта идея. Ей около ста лет. Ставка на то, что бомбардировка заводов и топлива вызовет панику и давление на власть, — несущая идея всей теории воздушной войны XX века. И срабатывала она почти никогда не так, как обещали её авторы. Германию бомбили годами, а военное производство росло до конца 1944-го. Британию бомбили — общество консолидировалось, а не восстало. Логика «сделаем противнику больно в тылу, и он сам запросит мира» убедительно выглядит в теории и стабильно проваливается на практике, потому что боль в тылу и капитуляция власти — разные величины, и одна не переходит в другую автоматически.
Так что ставка Киева была не безумной, она была старой. А старые ставки проваливаются не сразу — потому какое-то время и выглядят рабочими.
Небо: рекордные «рои» и цена устойчивости
Ночь над Московским регионом в июле стала рутиной. Мэр Москвы Сергей Собянин сообщал, что за месяц в сторону столичного региона было запущено более 6000 беспилотников — порядка двухсот аппаратов за ночь в среднем, плотность, которой прежде не было. Минобороны заявляло о более чем 21 тысяче перехваченных за месяц, с пиками до тысячи за сутки. Цифры эти заявленные, независимой проверке они не поддаются, и брать их стоит как порядок величины, а не как точный счёт.
Логика «роя» проста: массой целей вскрыть слабые места эшелонированной обороны и провести к цели хотя бы единичные аппараты. Частично это работало. Беспилотники доходили до НПЗ в Омске, Саратове, Сызрани, Рязани, Ярославле, вызывали пожары и остановку отдельных установок. В ряде регионов появлялись очереди на заправках и временный рост цен.
Здесь честнее не рисовать картину полного контроля. Рост дальности и точности украинских беспилотников за этот период — факт, а не пропаганда. Единичные прорывы к нефтепереработке и топливные перебои показывают, что российская ПВО работала с издержками: глубина тыла не отменяет уязвимости конкретного объекта. Устойчивость обеспечил не размер страны сам по себе, а дорогая, но невидимая со стороны работа: перераспределение потоков, резервы, ускоренный ремонт. Топливный кризис, на который делалась ставка, системным действительно не стал. Но и утверждать, что всё было под полным контролем, в этой картине не получится.
Тыл: почему одинаковый удар стоит по-разному
Вот здесь начинается настоящая механика, и она интереснее любой риторики. Обе стороны били по одному и тому же: по топливу, портам, логистике, промышленности. Удары были зеркальными, последствия — разными. И причина не в том, что чей-то удар «санкция», а чей-то «террор». Причина в размере и глубине экономики.
С 22 июля иностранные суда практически перестали заходить в Одессу, Черноморск и Южный. Формально коридор не был закрыт. Но порт живёт не наличием причалов, а готовностью судовладельца и страховщика идти на риск. Как только страховая премия и риск удара делают заход невыгодным, порт встаёт при целых причалах. Причалы есть, судов нет. Обрабатывать нечего.
Дальше рвётся вся цепочка. Порт, терминал, склад, цех. Экспорт железной руды за полугодие: минус 25,4 процента, валютная выручка — минус 26,3 процента. Полтавский и Южный горно-обогатительные комбинаты (ГОК — предприятие, где руду дробят и обогащают перед вывозом) останавливались на недели. Суда не идут, заполняются портовые терминалы, за ними склады предприятий, а без вывоза приходится гасить обогащение и добычу. Морская блокада через логистику превращается в остановку заводов.
Та же арифметика на зерне. Доставка через румынскую Констанцу закладывает в цену тонны такую надбавку за фрахт, перевалку и военную страховку, что одна только логистика съедает до трети конечной цены — ещё до того, как в неё заложена себестоимость самого зерна. Внутренние закупочные цены на подсолнечник, рапс, пшеницу падают. Фермер получает меньше, продаёт вынужденно, сокращает посев.
Разница в итогах, если смотреть на цифры, — это разница между экономикой, у которой есть глубина и резерв, и экономикой, у которой этих артерий наперечёт. Крупная экономика с длинной внутренней логистикой восполняет потерю НПЗ неделями и локально. Меньшая экономика с коротким набором маршрутов теряет от каждого узла несопоставимо больше, потому что заменить его нечем. Дело в размере, и всё. Кто выдаёт масштаб своей экономики за доказательство своей правоты, просто передёргивает: большая страна пережила бы то же самое легче не потому, что она праведнее, а потому, что она больше.
Четыре направления: где сводка сходится с фактами
Российская сторона раскладывает свой ответ по тем же четырём направлениям — не буквально симметрично, но с иным весом. Пройдём по ним с одной поправкой, которую держим в уме всё время.
Порты. За неделю с 25 по 31 июля — поражение более трёх десятков судов, удары по терминалам Одессы и Николаева, отказ крупного морского оператора работать с украинскими портами. Часть этого проверяема через сторонние данные: падение судозаходов и обвал экспорта руды фиксируются независимо. Это наиболее подтверждённый пункт сводки.
АЗС и топливо. Здесь уже интереснее. Одни источники говорят про до 400 уничтоженных заправок, военкор Александр Коц называет около 200. Разброс вдвое показывает, что точной цифры нет ни у кого — есть оценки воюющей стороны. На трассе Харьков — Полтава, по этим данным, не осталось действующих АЗС.
Железная дорога. Около 200 повреждённых локомотивов, повторяющиеся удары по мосту в Затоке на румынском направлении. Эффект логичен: выбиваешь тягу и мосты — и портовая блокада из временной становится структурной, потому что вывезти в обход тоже нечем.
ВПК. Удары по заводам в Киеве и других городах, по складам боеприпасов. Тут доказательная база самая тонкая: формулировку «поражён завод, вовлечённый в производство вооружений» проверить нельзя, её приходится принимать на слово.
Из четырёх направлений независимо подтверждён по-настоящему только первое, портовое. Три остальных держатся на заявлениях. Значит, общая картина ущерба украинскому тылу правдоподобна, но её глубина известна нам хуже, чем хотелось бы. Твёрдое основание вывода даёт не вся сводка, а тот её пункт, который проверяется со стороны. Остальное согласуется с ним, но не доказано.
Война по коммуникациям: старая логика на новом инструменте
Бить не по армии, а по её тылу придумали не в этой кампании. В стратегических бомбардировках Второй мировой итог решала не эффектность отдельного налёта, а скорость, с которой экономика восполняла разрушенное. Германская промышленность держалась под ударами дольше, чем рассчитывали планировщики, за счёт рассредоточения и ремонта; надлом наступал там, где восполнять было уже нечем, — по топливу и транспорту.
Границы аналогии надо обозначить честно. Тогда работали сплошные бомбардировочные флоты и счёт шёл на месяцы; сейчас точечные беспилотники и ракеты, счёт на недели, объём разрушений на порядок меньше. Совпадает не масштаб, а принцип: в войне по коммуникациям выигрывает не тот, кто эффектнее бьёт, а тот, чья экономика быстрее восстанавливает потерянное. Поэтому один и тот же удар и дал сторонам разный результат.
Две рамки на один перекос: кому выгодны «сорок поминальных дней»
Реальный перекос есть, мы его разобрали: он материальный, он в цифрах экспорта и в остановленных ГОКах. Но поверх реального перекоса надстроены две риторические рамки, и каждая кому-то служит.
Первая — российская. Показателен тайминг: финальные победные оценки выходят за пару дней до формального завершения сорокадневки. Функция прозрачна — оформить исход как разгром, пока сам исход ещё не подведён. Обычная работа пропаганды; уникально только то, что читатель часто принимает её за репортаж.
Вторая рамка — украинская, и она злее первой, потому что бьёт своих. В соцсетях расходится монолог, где сорокадневку называют «сорока поминальными днями», а Зеленского обвиняют в том, что он «фактически похоронил Украину». Цитируют певицу Настю Приходько, которая раньше поддерживала власть, а теперь спрашивает: съездил, попиарился в Лондоне, сфотографировался — ракеты привезли? Не привезли. Значит, плохой управленец.
Разберём, что это по механике. Это внутриукраинский удар по власти, а не российская пропаганда. И работает он именно потому, что опирается на реальную беду: горняки Кривого Рога, встающие комбинаты, разбитая инфраструктура «Новой почты», провал подготовки к зиме — всё это не выдумано. Но характерный ход виден сразу: это горе тут же уходит в дело, им бьют по Зеленскому.
Кадровая чехарда лета это подсвечивает. Сменили премьера, часть постов осталась за исполняющими обязанности. Отдельно стоит отставка министра обороны Фёдорова, у которого рейтинг доверия 65 процентов против 59 процентов у самого Зеленского. Увольнять человека популярнее себя посреди кризиса — жест, который трудно объяснить одной лишь заботой об эффективности; он скорее говорит о нервозности наверху.
И вот момент, ради которого стоило всё раскладывать. Обе враждующие стороны выпустили один и тот же тезис: операция обернулась катастрофой для Киева. Москва — чтобы показать свою силу. Внутренняя украинская оппозиция — чтобы свалить Зеленского. Редкий случай, когда линия фронта не мешает консенсусу: и те и другие заинтересованы в том, чтобы «сорок дней» звучали как приговор. А раз так, ни одному из этих голосов нельзя верить как беспристрастному — у каждого свой счёт к предъявлению.
Счёт, который пришёл не тем, кто планировал
Сразу после сорокадневки Киев заговорил про «воздушное перемирие»: прекратить удары по воздушным целям, по энергетике, по линии фронта; советник главы офиса президента Михаил Подоляк озвучил эти форматы почти сразу. Москва ответила, что официальных предложений не получала.
Инициатива переговоров сама по себе ничего не доказывает — у неё может быть десяток причин, от искреннего поиска передышки до попытки перехватить повестку. Но в связке с материальной картиной, с обвалом экспорта и остановкой комбинатов, она укладывается в ту же логику: о паузе первым заговаривает тот, у кого быстрее тает запас прочности. Не приговор, а ещё одна деталь той же картины, не более.
Сорокадневная кампания не «принудила Россию к миру» и не «похоронила Украину» — обе формулировки принадлежат риторике, а не разбору. Она проявила простую вещь. В обмене ударами по тылам выигрывает не тот, кто бьёт эффектнее, а тот, чья экономика быстрее восполняет потерянное. Россия заплатила за устойчивость дорого, но восполнила. Украина за тот же по логике удар заплатила обрывом ключевых экспортных цепочек — насколько глубоким, мы знаем точнее по её экспортной статистике, чем по чужим боевым сводкам.
Соавтор: Валентин Тульский
Информация