Обоз и солдатский котёл: как снабжались армии до индустриальной эпохи
На картине немецкого художника Адольфа Нортена «Бегство Наполеона из России зимой» (1851 год) изображен император Наполеон Бонапарт верхом на белом коне в окружении изнуренных и замерзающих солдат своей отступающей армии на фоне заснеженного зимнего пейзажа
В июне 1812 года через Неман переправилась армия невиданной силы — по разным оценкам, до 600 тысяч человек. Через полгода домой вернулись десятки тысяч. И вот что любопытно: большинство погибло не в бою. Их убили голод, тиф, испорченная вода и брошенный в снегу пустой обоз. Привычная версия связывает разгром с русским морозом и гением Кутузова, и это правда, но правда неполная. Мороз и русские штыки лишь достроили катастрофу, у которой была куда более ранняя и прозаическая причина. Первым Наполеона победил не мороз. Первым его победил овёс, которого не хватило лошадям.
Признаюсь, именно эта деталь когда-то и втянула меня в тему. Гений, мороз, пожар Москвы — величественно и киногенично. А в основании всего лежит мешок овса, который не доехал. Об этих мешках и пойдёт речь.
Анатомия обоза: телега как оружие
Принято считать, что войну решают полководцы, храбрость и оружие. До железных дорог её во многом решала телега. Обоз был не «тылом» где-то позади, а несущей конструкцией армии, и рушилась армия вместе с ним.
Проблема стара, как регулярные войска. В Тридцатилетнюю войну (1618–1648) полководец Валленштейн выстроил целую систему принудительных контрибуций с занятых земель: армия жила за счёт территории, на которой стояла. Метод работал, пока было что забирать, и превращал войну в кочующее бедствие для мирных краёв — саранча, только в сапогах и с мушкетами. Именно с Валленштейна историки обычно и начинают разговор о военной логистике как самостоятельной силе.
К XVIII–XIX векам снабжением ведала уже целая иерархия. В русской армии за подвоз отвечал директор военных сообщений — по сути, распорядитель путей подвоза, — а непосредственно за обоз — генерал-вагенмейстер. Должность, о которой не пишут романов, но без которой романы про славные атаки просто не состоялись бы. Масштаб виден из норм. По «Учреждению о Большой действующей армии» 1812 года стотысячной армии требовалось 7500 пудов печёного хлеба в сутки (около 122 тонн) — и сопоставимую по масштабу гору овса. Каждый день. Без выходных и передышек.
Солдатский котёл на бумаге выглядел скромно. Дневной рацион: около килограмма ржаной муки (2½ фунта; фунт здесь ≈ 410 г), или три фунта печёного хлеба (примерно 1,2 кг), или 1¾ фунта сухарей (около 700 г), плюс горсть крупы. Два-три раза в неделю добавляли полфунта говядины (около 200 г) и винную чарку — уставную меру спиртного примерно в стакан. Но человека кормить проще, чем лошадь. Строевой кавалерийской лошади требовалось 3–4 гарнца овса в сутки (10–13 литров зерна); подъёмной, обозной, требовалось заметно меньше, но и таких лошадей в армии были десятки тысяч. Самым прожорливым и уязвимым звеном оказывалась именно лошадь, а не солдат. Армия, если вдуматься, была огромным табуном, к которому прилагались люди с ружьями.
Чтобы всё это где-то брать, заранее строили магазины — склады провианта и фуража. К июню 1812 года в пятнадцати магазинах трёх линий планировали держать запас муки, крупы и овса на полгода для 27 пехотных и 13 кавалерийских дивизий. Ещё до первого выстрела кампанию наполовину выигрывали или проигрывали в складских ведомостях.
На картине нидерландского художника Яна Хойнка ван Папендрехта изображен трагический эпизод переправы отступающей армии Наполеона через реку Березину в ноябре 1812 года
Тирания фуража: почему армия не могла уйти далеко
Здесь кроется ловушка, которую военный историк Мартин ван Кревельд назвал ключевой для всей доиндустриальной эпохи. До конца XIX века армия могла увезти с собой боеприпасы и запчасти, их расход был невелик. А вот продовольствие и особенно фураж на всю кампанию она увезти физически не могла.
Логика простая и безжалостная. Овёс для обозных лошадей везут те же обозные лошади. Чем дальше плечо подвоза, тем большую долю груза телега тратит на прокорм собственной упряжки. В какой-то точке она возит корм только ради того, чтобы доехать, а полезного груза в ней уже почти нет. Змея доедает собственный хвост и удивляется, что стала короче. Это и есть тирания фуража. Радиус действия войны равнялся радиусу, на который дотягивался обоз от последнего магазина, и раздвинуть его усилием воли было нельзя.
Наполеон это понимал лучше многих. Перед 1812 годом интендантская служба развернула несколько линий снабжения от Рейна до Вислы, долину Вислы превратили в тыловую базу, мобилизовали транспортные батальоны с 7848 повозками, рассчитанными на 40-дневный запас. Самым передовым складом стала Вильна. Провал тут не спишешь на недосмотр или лень интендантов — подготовка как раз была образцовой для своего века. Упёрлись в физический предел: за Вильной начиналась пропасть, которую гужевой транспорт в принципе не мог перекрыть на такой глубине. И это, пожалуй, самое отрезвляющее во всей истории — проиграл не разгильдяй, а один из лучших организаторов эпохи, сделавший почти всё правильно. Дальше начиналась арифметика, которую не берёт никакой гений. Магазины кончились, а вместе с ними кончилась и опора под ногами.
Магазин, реквизиция, мародёрство
Прокормить армию в походе можно было тремя способами, и каждый ломался по-своему. Первый — подвоз из магазинов: надёжно и предсказуемо, но медленно и привязано к дорогам. Второй — реквизиция, организованный сбор провианта с местного населения: быстро, но опустошает край за считаные недели, а во второй раз брать уже нечего. Третий — мародёрство, стихийный грабёж, который кормит сегодня и разваливает дисциплину завтра, превращая войско в толпу.
На длинном плече все три способа отказывали одновременно: магазины оставались далеко позади, реквизировать в уже разорённом краю было нечего, а мародёрство голодную массу не насыщало. Русский поход 1812 года дал этому чистый пример. Передовые части ещё получали что-то из магазинов, а колонны позади голодали уже на этапе наступления, летом, при движении вперёд, а вовсе не при отходе. Люди пили из луж, ели павший скот и подгнивший фураж. Великая армия начала умирать, ещё идя к победе.
Дальше включалась цепочка, которую и называют формулой доиндустриальной войны: армия начинает есть сама себя. Без овса дохли лошади, и обоз вставал. За вставшим обозом начинали голодать люди, а армия таяла, ещё не увидев противника. У Березины в ноябре 1812 года это уже была не армия, а её тень: переправу переживали ценой тысяч замёрзших и утонувших, а брошенные повозки со всем добром так и остались на восточном берегу. Из тех сотен тысяч, что вошли в Россию, назад вышли десятки тысяч, и убыль была почти вся небоевая. Обоз, вернее его отсутствие, обошёлся армии дороже, чем весь неприятельский огонь.
Небоевой убийца: болезни как логистика
Расхожее представление рисует солдата гибнущим под пулей и картечью. До эпохи современной медицины куда чаще его убивала болезнь, и болезнь эта была прямым продолжением логистики: грязная вода, испорченные продукты, скученность лагерей, отсутствие тёплой одежды. Тиф, дизентерия и цинга — диагнозы снабжения, а не медицины. У этих смертей нет памятников, и это, наверное, самая большая несправедливость военной истории.
Крымская война (1853–1856) показала это наглядно и жестоко. Британцы опирались на крохотную гавань Балаклавы, французы — на бухту Камыш. 14 ноября 1854 года шторм на Чёрном море разметал транспортные суда, утопив вместе с ними зимнее снаряжение и провиант, и снёс лагеря на берегу. Армия под Севастополем осталась без тёплой одежды на пороге зимы. Комиссариат провалился так, что солдаты голодали при наличии припасов, застрявших в порту и на кораблях, — сытость лежала в трюме за версту от голодного, и это издевательство было будничным. После сражения при Альме раненых вывозили с поля двое суток — не хватало санитарного транспорта. Именно из этого позора выросли реформа военной медицины и слава Флоренс Найтингейл, наведшей порядок в госпитале Скутари, где от антисанитарии умирало больше, чем от ран.
На картине Василия Верещагина «Снежные траншеи (Русские позиции на Шипкинском перевале)» (также известной как «На Шипке всё спокойно») изображены русские солдаты в заснеженных окопах во время обороны Шипкинского перевала в период русско-турецкой войны 1877–1878 годов
Русско-турецкая война (1877–1878) повторила урок на другом театре. Переправа через Дунай, взятие Шипкинского перевала в июле 1877-го, а затем растянутые линии подвоза, балканская распутица и «Шипкинское сидение» в зимних горах, где полки таяли от обморожений и болезней при почти полном затишье на позициях. «На Шипке всё спокойно», — доносили в штаб, пока сотни солдат замерзали и выбывали из строя без единого выстрела. Три слова, за которыми — целые роты, тихо ушедшие в мерзлоту.
Масштаб явления хорошо виден на позднем примере. В Англо-бурской войне (1899–1902) британцы потеряли в бою и от ран около 8 тысяч человек, а от болезней, прежде всего от брюшного тифа, порядка 13 тысяч. Небоевая смертность превысила боевую примерно в полтора раза, и это уже на пороге XX века, когда медицина шагнула далеко вперёд. Веком раньше разрыв был куда страшнее. Вот что, а не вражеская пуля, было главным противником армий до бактериологической эры.
Плевна: как перерезанная дорога решила исход
Плевну стоит разобрать отдельно: здесь логистика сработала не фоном, а главным оружием. Осенью 1877 года русские и румынские войска трижды штурмовали хорошо укреплённый турецкий город, и все три штурма захлебнулись в крови: гарнизон Осман-паши держался стойко, а лобовые атаки давали лишь горы потерь.
Тогда от штурмов отказались. К делу привлекли героя Севастополя, инженера Тотлебена, и он предложил не брать крепость, а задушить её. Русские войска перерезали Софийское шоссе — единственную ниточку, по которой в Плевну шли продовольствие и боеприпасы. Дальше действовал уже не солдат, а голод — самый терпеливый и самый безотказный из осадных генералов. Через несколько недель блокады запасы Осман-паши иссякли, он предпринял отчаянную попытку прорыва, был разбит и в декабре 1877 года сдался вместе со всей армией. Нового штурма почти не понадобилось: крепость сломала перерезанная дорога, а не пуля.
Пароход, рельс и мост в современность
Перелом наступил тогда, когда войну удалось наконец подтянуть к индустриальной инфраструктуре. Пароход и железная дорога впервые разорвали тиранию фуража: рельс и трюм везут груз, не поедая его по дороге. Там, где гужевой обоз выдыхался в полутора сотнях километров от магазина, паровоз пошёл на сотни, а корабль на тысячи. Ван Кревельд не случайно проводит рубеж по концу XIX века: меняется не храбрость солдата, а сама физика снабжения, а вслед за ней и возможная глубина операций.
Но принцип никуда не делся, он лишь сменил технику. И вот что стоит учитывать, читая сегодняшние сводки: удар по логистике по-прежнему решает не меньше, чем удар по войскам на переднем крае. Механизм тот же, что под Плевной, только исполнение иное: дальнобойным огнём и ударными БПЛА (беспилотными летательными аппаратами) выбивают железнодорожные узлы, мосты через реки, топливные склады и колонны подвоза, а затем ждут, пока противник на отрезанном участке останется без снарядов и горючего. В российской практике основой снабжения остаётся железная дорога с автомобильным подвозом от станций к войскам, и держится всё ровно до тех пор, пока эта связка цела; устойчивость обороны и темп наступления зависят от неё так же, как двести лет назад зависели от овса и телеги. Вместо овса — дизель, вместо телеги — вагон и грузовик, но уравнение осталось прежним. Выросли скорости и дистанции, а суть не сдвинулась.
Что решает войну
Полководец выбирает направление, строит замысел, ведёт людей в бой. Но глубину, до которой он может дойти, темп, с которым он способен наступать, и стойкость, с которой он удержит рубеж, задаёт снабжение. Логистика определяет, каким оружием вообще можно воевать, как быстро и как долго. Провал обоза за всю доиндустриальную историю унёс больше солдат, чем неприятельский огонь.
Не случайно самые известные афоризмы о войне про тыл, а не про атаку. Наполеону приписывают слова: «Армия марширует на желудке», генералу Омару Брэдли — фразу: «Любители обсуждают стратегию, профессионалы обсуждают логистику». Авторство обеих спорно, но суть они схватывают точно. Я бы добавил третью, попроще: войну выигрывает тот, кто последним остался с полным обозом.
Телега, магазин и солдатский котёл держали армии до тех пор, пока их не сменили рельсы и склады. О том, как индустриальная инфраструктура перекроила войну и вывела снабжение на промышленную мощность, — в следующем материале цикла: «Железные дороги и склады Империи: логистика мировых войн».
Литература и источники
- Кревельд М. Военная логистика. От Валленштейна до Паттона (Supplying War: Logistics from Wallenstein to Patton). — Cambridge University Press, 1977.
- Шведов А. В. Роль запасных провиантских магазинов в кампании 1812 года (исследования и публикации документов, reenactor.ru).
- Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XIX веке. — М.: Наука, 1973.
- Тарле Е. В. Крымская война. — М.—Л., 1941–1944.
- Беляев Н. И. Русско-турецкая война 1877–1878 гг. — М.: Воениздат, 1956.
Информация