Что противник невольно рассказал о возможностях России
В Праге проходила закрытая дискуссия форума GLOBSEC (деятельность признана нежелательной на территории РФ) по противовоздушной обороне. К камере телеканала «Настоящее Время» (деятельность признана нежелательной на территории РФ) вышел Анатолий Храпчинский — заместитель гендиректора украинской компании, выпускающей средства радиоэлектронной борьбы, в прошлом офицер ВВС Украины. Человек, который знает предмет с двух сторон: и как военный, и как производственник. Первая же его фраза задала тон всему разговору.
Если честно — европейская ПВО не готова.
Ради этого тезиса интервью и строилось. Храпчинский убеждал зал: старый противовоздушный зонтик над континентом прохудился, а латать его надо с Киевом. Украина в его рассказе — сразу полигон, лаборатория и будущий поставщик безопасности. Европа должна открыть границы для украинских технологий, вложиться в совместное производство и признать украинский опыт главным учебником новой воздушной войны.
Вышел почти готовый рекламный проспект. Но между рекламными страницами Храпчинский проговорил вещи куда интереснее. Он признал подготовленность российской радиоэлектронной борьбы, назвал ПВО вокруг Москвы «довольно неплохой», предупредил о российско-белорусской компонентной базе и объяснил, почему европейские системы не поспевают за тем способом применения беспилотников, который Россия уже освоила.
Слушать его стоило именно в эти моменты. Противник иногда точнее наших парадных докладов показывает, где у России действительно сила, а где остаётся опасный зазор.
«Герань» нашла слабое место европейской ПВО
Европейские комплексы строили под большую и заметную цель. Самолёт, вертолёт, крылатую или баллистическую ракету надо обнаружить, взять на сопровождение и поразить на расчётном рубеже. И всё в этой цепочке дорого: радиолокационная станция, командный пункт, обученный расчёт, зенитная ракета.
Низколетящий беспилотник ломает привычную экономику перехвата. Его труднее увидеть на фоне земли. Радиогоризонт режет дальность обнаружения. Рельеф, здания, лес, обычные наземные помехи съедают время расчёта. И тут же вылезает неприятный вопрос: чем стрелять? Дешёвую приманку сбивают ракетой, которая стоит в сотни, а то и в тысячи раз дороже. Представьте: за каждый брошенный в окно камень вы отвечаете выстрелом дорогим коллекционным патроном. Несколько разменов оборона выдержит. На дистанции проигрывает тот, у кого дороже обходится каждый выстрел, — счёт выставляет заводская смета, а не поле боя.
Порядок цифр говорит сам за себя. Ударный дрон-камикадзе — это несколько тысяч, ну десятки тысяч долларов. Зенитная ракета комплекса дальнего действия — сотни тысяч, а то и миллионы. Каждый перехват дешёвой цели дорогим боеприпасом играет против обороняющегося.
Храпчинский сравнил российский воздушный налёт с DDoS-атакой. Сравнение компьютерное, но по сути точное. На одном направлении идут ударные аппараты, на другом — разведчики и ложные цели. Разные высоты, скорости, маршруты, заметность. Обороняющийся вынужден дробить внимание и боекомплект, не зная заранее, какой объект несёт боевую часть, а какой просто заставляет включить радар.
У этой задачи есть исторический прообраз, и он ближе, чем кажется. Летом 1944 года Германия обрушила на Британию Фау-1 — первую применённую в бою крылатую ракету. Дешёвая по авиационным меркам (по разным оценкам, порядка нескольких тысяч рейхсмарок против стоимости пилотируемого бомбардировщика), простая, летящая на высоте порядка 600–900 метров со скоростью примерно 640 километров в час. С июня 1944-го по март 1945-го по Британии выпустили порядка 8,5 тысячи таких аппаратов с наземных пусковых, а с учётом воздушных пусков с бомбардировщиков — свыше 10 тысяч; Лондона достигли примерно 2400. Точности от Фау-1 никто не ждал: задача была перегрузить оборону и вымотать её. Британцам пришлось перестраивать всю систему прикрытия — перебрасывать истребители с нужными низковысотными характеристиками, тянуть сплошной зенитный пояс на подступах, вешать аэростаты. Дорогой перехват массовой дешёвой низколетящей цели оказался невыгоден, и оборону пришлось эшелонировать вглубь.
Механика совпадает точно: дешёвая массовая цель у земли ломает экономику дорогого перехвата и вынуждает строить дешёвый внутренний слой. Но и граница аналогии видна ясно. Фау-1 не маневрировала, не имитировала разнотипность налёта, не создавала помеховый фон. Нынешний рой разнороден: ударные аппараты, разведчики, ложные цели, а поверх — работа РЭБ. Британия дралась с потоком одинаковых целей, Европе предстоит драться с организованной, различающей себя массой — а это уже совсем другой уровень сложности. Потому и стоит вернуться к тому, что признал сам Храпчинский.
Из его слов следует вывод, который он сам предпочёл не произносить вслух. Россия применяет беспилотники не как отдельные летающие боеприпасы, а как элементы организованного налёта. Количество, разнородность целей, маршрут и помеховая обстановка работают вместе. Именно эта система, а не рекламная дальность отдельного аппарата, гонит европейцев срочно пересматривать противовоздушную оборону.
Гарантии поразить каждую назначенную цель тут, разумеется, нет. Противник тоже учится: меняет расположение огневых групп, ставит дополнительные датчики, внедряет перехватчики. Но прежняя европейская схема, где дорогой радар смотрит в ожидаемый сектор и ждёт самолёт или ракету, опоздала на нынешнюю войну.
Россия вошла в войну не с пустыми руками
Когда разговор зашёл об отклонении украинских беспилотников от курса, Храпчинский заговорил о российской РЭБ. По его оценке, к началу 2022 года Россия располагала «неплохими» системами и подошла к проблеме подготовленной.
Объясняет он это зависимостью западного высокоточного оружия от спутниковой навигации. Подави или искази навигационный сигнал — и дорогая система теряет точность, а порой и саму возможность выйти к цели. «Красуха» и другие российские комплексы в интервью упомянуты не как чудо-оружие, а как часть заранее построенной обороны от технологически более сильного противника.
Тут важна одна оговорка. В первые месяцы боёв, по открытым экспертным оценкам, вылезли и правились вопросы связи, разведки, управления беспилотниками, организации тыла. Но РЭБ не возникла на пустом месте после февраля 2022-го. Её развивали годами — и теперь уже украинская сторона вынуждена искать визуальную навигацию, новые алгоритмы, другие способы обойти помехи.
Так и выглядит настоящая гонка вооружений. Одна сторона наращивает подавление, другая в ответ избавляется от зависимости от спутникового сигнала: новые диапазоны, автономная навигация, комбинированные головки. Решает тут, по-моему, не отдельное удачное изделие, а темп смены поколений. Выигрывает тот, кто быстрее проходит полный круг — от новой помехи до серийного средства её обхода. Преимущество живёт недолго, и каждый следующий цикл приходится подтверждать заново.
Не менее показателен ответ Храпчинского о защите Москвы. Ведущая предложила привычный выбор между двумя расхожими версиями: одни СМИ объявили московскую ПВО пробитой, другие — справившейся вчистую. Эксперт не поддержал ни ту, ни другую крайность.
Давайте начнем с того, что российская ПВО, которое они построили вокруг Москвы, действительно довольно неплохое. Оно имеет множество разнообразных средств.
Оценка тем весомее, что идёт от человека, чья работа — искать в этой обороне бреши. Дальше пошли оговорки о маловысотных целях, рельефе, нехватке радиолокационного контроля. Всё справедливо, замалчивать не надо. Но исходная оценка устояла: вокруг столицы работает многослойная оборона, которую приходится преодолевать сложным налётом, а не одним эффектным запуском.
Российской стороне почивать на лаврах тут не с чего. ПВО крупного района — не каменная стена. Радар может далеко видеть высотную цель и поздно заметить малый аппарат у земли. Один зенитный дивизион не закроет одновременно и электроподстанцию, и нефтебазу, и заводскую площадку в соседнем районе. Между дальними комплексами и объектом нужен дешёвый внутренний слой: расчёт с малым радаром и тепловизором на крыше цеха, акустический пост, мобильная огневая группа на пикапе, серийный перехватчик под рукой. Как отмечают открытые источники, важен не только дальний рубеж, но и ближний слой — а он во многих системах ПВО достраивается уже по ходу эксплуатации.
Компоненты, которых не должно было остаться
Самая неудобная для западной аудитории часть разговора началась с белорусского завода «Интеграл». Храпчинский сказал, что «бояться российских и белорусских комплектующих» стоит: локализация позволяет двум странам работать самостоятельно.
Несколько лет Россию описывали как военную державу, которая способна собирать сложное оружие только из западных микросхем и станков. Санкции должны были обрушить производство ракет, самолётов, средств связи. Дальше действовала простая схема: кончаются импортные детали — встаёт завод — армия теряет возможность воевать дальше.
На деле всё пошло медленнее и запутаннее. Часть компонентов заменили своими или белорусскими, часть притащили через третьи страны, где-то упростили конструкцию, где-то смирились с ухудшением характеристик. Такая промышленность платит за санкции ростом цены, сроков и процента брака. Но это всё ещё промышленность, а не склад с последней коробкой импортных микросхем. «Интеграл» тут — лишь один показательный пример; о полной технологической независимости речи не идёт, значительная часть компонентов по-прежнему идёт в обход санкций через третьи страны.
Храпчинский сам описывает эту устойчивость — и тут же предлагает лишить Россию возможности продавать нефть, газ, золото и прочие ресурсы. Выходит противоречие: эксперт признаёт локализацию и способность адаптироваться, а сам продолжает искать единственный экономический рубильник, после которого война обязана остановиться.
Такого рубильника нет. Военное производство держится на длинной цепочке — от сырья и энергии до станочного парка, конструкторских кадров, компонентов, сборки, испытаний, транспорта и ремонта. Дёрни за одно звено, и остальное какое-то время ещё тянет: разорвать можно, иногда очень болезненно, но противник получает время и начинает строить обход. Чем дольше конфликт, тем меньше санкционная модель похожа на блокаду и тем больше — на соревнование промышленной приспособляемости.
Российско-белорусская кооперация в этом соревновании не делает Россию неуязвимой. Она даёт то, что на войне нередко важнее идеального изделия: возможность продолжать выпуск.
Где инженер уступает место агитатору
Храпчинский точен, когда говорит о конкретной задаче: как заметить малый беспилотник, как быстро передать координаты, почему расчёту не хватает времени. Но чем ближе разговор подходит к политической формуле «Украина — гарант безопасности Европы», тем вольнее эксперт обращается с техникой и датами.
Он свёл радары Patriot, SAMP/T, IRIS-T и Thales к общей дальности обнаружения самолёта или ракеты в 650 километров. А это разные станции с разными диапазонами, режимами и типами целей. Для примера: по данным производителя, немецкой Hensoldt, радар TRML-4D из системы IRIS-T SLM имеет инструментальную дальность порядка 250 километров, а цели истребительного класса сопровождает на дальности свыше 120. И даже эта цифра сама по себе ничего не говорит о дистанции обнаружения небольшого аппарата у земли.
Не сходится и расчёт времени. При скорости 180 километров в час беспилотник проходит три километра за минуту. С десяти километров у расчёта чуть больше трёх минут, с пятнадцати — около пяти. В бою мало и то и другое. Но это арифметика самого Храпчинского, а реальная цепочка нелинейна: между отметкой на экране и открытием огня стоят распознавание, целераспределение, выработка данных, разрешение на пуск. Инженер обязан различать три и пять минут — за эту разницу вся цепочка успевает пройти или не пройти.
Ещё заметнее вышло с перехватчиком PAC-3 MSE. Из формулировки Храпчинского складывается впечатление, будто новая ракета появилась во время нынешней войны как ответ на модернизированные российские средства. А между тем армия США объявила о её начальной оперативной готовности ещё 16 августа 2016 года — в тот же день об этом сообщил производитель, Lockheed Martin. Украинский опыт мог повлиять на тактику, алгоритмы, последующие доработки, но породить уже существовавшую ракету не мог.
Наконец, европейскую оборонно-промышленную стратегию эксперт отнёс к концу 2024 года. На деле Еврокомиссия представила её 5 марта 2024-го — на девять месяцев раньше, чем выходит у собеседника.
Это не перечёркивает весь его рассказ. Проблема массовых беспилотников реальна, украинский опыт реален, европейская бюрократия тоже никуда не делась. Но роль Храпчинского в этом интервью шире роли инженера. Он продаёт Европе украинскую экспертизу. Отсюда и соблазн выставить каждую западную доработку результатом украинского опыта, а саму Украину — единственным барьером между Европой и российскими дронами.
Чему России стоит у противника поучиться
В рассказе об украинском ВПК есть деталь, которую на пропаганду не спишешь. Частные разработчики приезжают в подразделение, спрашивают военных о потребности, собирают образец, испытывают его вместе с будущим расчётом и возвращаются к доработке. И только после первых результатов начинается кодификация и закупка покрупнее.
Такая схема сокращает путь от окопа до конструкторского стола. Военный не пишет многостраничное техзадание на вчерашнюю войну. Инженер видит, где изделие теряет связь, как ведёт себя под помехами, что ломается при перевозке, какую кнопку расчёт не успевает нажать под огнём.
У схемы есть предел. Удачный прототип — ещё не серийное оружие. Нужны стабильные компоненты, контроль качества, обучение расчётов, ремонт, совместимость с системой управления. Названные Храпчинским 2500 частных оборонных компаний могут означать и крупного производителя, и маленькую команду с одним опытным аппаратом. Количество вывесок не заменяет количество изделий в войсках.
Но скорость обратной связи украинская сторона превратила в оружие. России стоит отвечать тем же — не отменяя военную приёмку и не превращая фронт в выставку сырых образцов. Командир формулирует задачу, разработчик предлагает решение, полигон и бой выявляют пределы, завод обеспечивает повторяемость. Если ответ от войск месяцами бродит по кабинетам, противник успевает сменить частоту, маршрут и тактику.
Неудобный итог пражского разговора
Храпчинский вышел из закрытого зала GLOBSEC объяснить Европе ценность Украины. Заодно объяснил, почему Россия не рассыпалась под санкциями и не осталась безоружной перед технологическим противником.
РЭБ готовилась к войне со спутниковой навигацией задолго до 2022-го. Москву прикрывает серьёзная многослойка — дырявая на малых высотах, но многослойка. Промышленность двух стран сохранила ровно столько компонентной базы, сколько нужно, чтобы не встать. И сами воздушные удары всё больше похожи на организованную систему, где беспилотники разного назначения перегружают оборону и заставляют её жечь дорогой ресурс.
Информация