«Самое бесчеловечное совершается во имя человечности»: аргументы Карла Шмитта против теории справедливой войны
Теория «справедливой войны» была разработана на Западе христианскими богословами, в первую очередь Августином Блаженным и Фомой Аквинским, которые отвергали раннехристианский пацифизм и утверждали, что война может использоваться как средство восстановления справедливости. Христианская доктрина справедливой войны была доработана в Средние века и достигла своего расцвета в трудах представителей Саламанкской школы – Франсиско де Витории и Франсиско Суареса. В XX веке эта теория была секуляризирована и получила новое развитие, особенно у Майкла Уолцера.
Следуя данным теоретикам, «справедливую войну» можно определить как обращение к вооруженному насилию как к средству достижения высшей цели; это вооруженное насилие может быть морально оправдано справедливой причиной – например, защитой от нападения, возвращением захваченной собственности или «наказанием грешников» – и должно вестись с намерением, направленным на защиту мира и невиновных. По сути своей, справедливая война противостоит не миру как таковому, но только «злому миру». Военное насилие оправдывается на основании его использования во благо и собственного сообщества, и противника.
Одним из наиболее ярких критиков теории «справедливой войны» был немецкий философ и правовед Карл Шмитт, который предложил альтернативный подход к пониманию гуманизма и человечности. С точки зрения Шмитта, истинный гуманизм не может служить оправданием войны – само применение термина «гуманизм» к войне является логической ошибкой, если только оно не используется как риторический прием или идеологическая уловка.
В связи с этим возникает вопрос: на каких аргументах Шмитт строил свою критику и насколько она актуальна в отношении современных интерпретаций теорий справедливой войны?
От «врага» к «врагу человечества»
Критика Карлом Шмиттом морализации войны заключалась в том, что перевод конфликта из плоскости политики в плоскость морали обостряет его беспредельно и неконтролируемо. Вместо борьбы двух государств за свое существование мы получаем конфликт Добра со Злом или «войну во имя мира».
В своей статье «Гуманизм как casus belli: критика теории справедливой войны в работах К. Шмитта» кандидат философских наук Арсений Куманьков, в частности, отмечает, что, с точки зрения Шмитта, интегрировать идеи справедливой войны в военную этику или международное право опасно, поскольку если одна из сторон апеллирует к справедливости, то идея равенства политических субъектов исчезает [1].
Если война ведётся во имя человечества, то противник оказывается противником не конкретного государства, а самого человечества.
Враг дегуманизируется и демонизируется, когда одна из сторон пытается утвердить себя в качестве защитника человечества и всего рода человеческого [1].
Отсюда возникает категория hostis humani generis — «враг человечества». Если противник объявлен врагом всего человечества, то обычные ограничения войны начинают терять смысл: против него можно использовать любые средства.
Логика Шмитта здесь такова: если противник — равноправный враг, то война имеет определённые ограничения. Его можно победить, заключить с ним мир, вернуть территории, обменяться пленными и т. д. Если же противник — преступник, нарушитель универсальных ценностей или враг человечества, то компромисс становится подозрительным. Как можно заключить мир с воплощением зла?
В «Понятии политического» Шмитт, в частности, писал:
Сегодня самая страшная война ведется только во имя мира, а самое бесчеловечное совершается лишь во имя человечности [3].
Иначе говоря, использование силы во имя человечества разделяет людей и выносит врага за пределы человечества.
Получается своеобразная инверсия: чем более высокими и универсальными становятся цели войны, тем более неограниченной она потенциально оказывается. Более того, войны в современном мире перестают быть войнами. Это связано с тем, что в современную эпоху военные действия обычно называют не войной, а «полицейской операцией», «миротворческой операцией», «антитеррористической операцией» и так далее. Разрушение различий между войной и миром приводит к ситуации, в которой мир становится продолжением войны другими средствами.
Исходя из этого, Шмитт опасался превращения войны в состояние, которое невозможно завершить, – если классическая война имела четкое завершение (мирный договор – прекращение войны), то в случае борьбы с некими «международными преступниками» и «мировым злом» это сделать куда затруднительней, поскольку в таком случае победа должна означать полное уничтожение противника. В результате классическая ограниченная война заменяется «справедливой» и «гуманитарной» войной, но войны от этого не становятся гуманнее. Превозносимый же гуманизм часто приводит к фактической дегуманизации.
Пять аргументов Шмитта против «справедливой войны»
Габриэла Сломп в своей статье «Carl Schmitt’s Five Arguments against the Idea of Just War» (Пять аргументов Карла Шмитта против идеи справедливой войны) разбивает критику Шмиттом справедливой войны на пять самостоятельных аргументов [2].
Первый аргумент – никакой моральный идеал не может оправдать убийство.
Первый аргумент против идеи справедливой войны можно найти в «Понятии политического», где Шмитт прямо указывает, что нельзя оправдать убийство ссылкой на справедливость, мораль, прогресс, свободу или какой-либо иной универсальный идеал.
Никакая программа, никакой идеал, никакая норма и никакая целесообразность не дают права распоряжения жизнью других людей… Нет никакой рациональной цели, правильной нормы, идеальной программы, прекрасного социального идеала, никакой легитимности или легальности, которые бы могли оправдать взаимное уничтожение людей… Если действительно имеются истинные враги, то смысл их может быть только политический – борьба с ними не на жизнь, а на смерть. Смысл войны состоит не в том, что она ведется за какие-то идеалы или правовые нормы, а в том, что ведется она против действительного врага [3].
Иначе говоря, война оправдывается не тем, что она ведётся «за справедливость», а тем, что существует реальный враг, представляющий экзистенциальную угрозу.
При этом Шмитт не пацифист: война может быть оправдана неморальным, экзистенциальным основанием — защитой и сохранением собственного образа жизни, который хотят уничтожить другие. Шмитт не говорит «война недопустима», он говорит, что мораль не должна становиться основанием права убивать. Иными словами, не «мы имеем право убивать, потому что наша война справедлива», а «мы воюем, потому что столкнулись с реальным врагом».
Второй аргумент – «справедливая война» превращает врага в исчадие зла и тем самым разрушает все ограничения войны.
Второй аргумент, выдвинутый Шмиттом против справедливой войны, заключается в том, что она укрепляет представление о том, что враг является воплощением зла, а, следовательно, справедливая война приводит к полному пренебрежению всеми правилами ведения войны.
Если одна сторона считает свою justa causa справедливой, то противник автоматически оказывается морально неправым. Война превращается из столкновения двух политических противников в борьбу Добра со Злом. А если враг — воплощение Зла, то становится трудно признать какие-либо ограничения в отношении него: нельзя позволить правилам войны помешать уничтожению Зла.
Шмитт поэтому утверждает парадоксальную вещь: война, объявленная справедливой, может оказаться более жестокой, интенсивной и бесчеловечной, чем война, лишённая морального оправдания. Происходит дегуманизация врага: моральная квалификация противника как «злого» постепенно превращает его из hostis — законного врага — в преступника, которого нельзя щадить.
Третий аргумент – архетипом «справедливой войны» является гражданская война.
В основе третьего аргумента Шмитта против справедливой войны лежит убеждение в том, что не существует трансисторического понятия справедливости, которое можно было бы использовать для утверждения, что война имеет justa causa (законную причину/основание). Хотя Шмитт допускает возможность того, что люди и страны могут руководствоваться высокими идеалами справедливости, в целом он предполагает, что в целом он считает, что любые заявления о том, что «правда на нашей стороне», является не более чем политической уловкой или инструментом пропаганды.
Карл Шмитт ставит под сомнение объективную, универсальную справедливость, то есть идею о том, что существует некий внеисторический, абсолютный критерий справедливости. Более того, он пишет, что справедливая война, то есть лишение противника прав в войне и самоутверждение справедливой стороны, «означает превращение войны государств … в войну, которая одновременно является колониальной и гражданской войной; война становится мировой гражданской войной и перестает быть войной между государствами».
Иначе говоря, Шмитт считает, что именно гражданская война показывает логику справедливой войны в чистом виде. В гражданской войне обе стороны обычно убеждены, что именно они обладают justa causa, а противник является преступником и воплощением зла. Отсюда знаменитая формула Шмитта:
Гражданская война… становится архетипом справедливой войны [4].
Участник гражданской войны склонен считать противника не законным врагом, а преступником, против которого допустимы любые средства. Мир для него становится не окончанием войны, а лишь временной передышкой: борьба должна продолжаться до уничтожения противника. Компромисс с противником в таком случае становится морально подозрительным или вообще невозможным.
Четвертый аргумент: чтобы соблюдать jus in bello (право во время войны), нужно отказаться от justa causa (законного основания).
Четвертый аргумент Шмитта является зеркальным отражением второго в том смысле, что он утверждает, что jus in bello может соблюдаться только в том случае, если отказаться от justa causa.
Основной тезис Шмитта заключается в том, что, признавая ведение войны не преступлением, а законной деятельностью государства, jus publicum Europaeum (европейское международное право) могло регулировать военные действия с помощью jus in bello. Принципиальное новшество европейского порядка в период между Вестфальским миром и Первой мировой войной заключалось в том, что заменил средневековый образ врага как злодея и преступника понятием justus hostis — «законного врага».
Государство имело юридическое право вести войну, не доказывая моральную справедливость своего дела. Благодаря этому возникала «релятивизация вражды»: враг оставался врагом, но не превращался в абсолютное зло.
Оберегание и ясное ограничение войны содержит в себе релятивизацию вражды. Каждая такая релятивизация — это большой прогресс в смысле гуманности. Конечно, дается он не легко, потому что людям трудно не считать преступником своего врага [3].
— писал Шмитт в «Понятии политического». Пятый аргумент – идеология справедливой войны способствует созданию всё более разрушительного оружия.
Пятый аргумент переносит проблему с морали войны на военные технологии. Логика здесь следующая: если война ведётся ради победы Добра над Злом, то возникает необходимость использовать максимально эффективные средства для того, чтобы добиться победы. Если противник рассматривается как чудовище, уничтожение которого необходимо, технологические ограничения начинают казаться неоправданными.
В «Понятии политического» Шмитт указывает на возвращение идеи справедливой войны в форме «последней войны человечества» — понятия, появившегося после Первой мировой войны. Такая война, объясняет Шмитт, предполагает, что враг не является человеком. По сути, создание оружия массового поражения (ОМУ) морально оправдано только в том случае, если противник считается монстром.
По этой причине Шмитт связывает идеологию справедливой войны с развитием оружия массового уничтожения. Особенно важен здесь ядерный аспект: ядерное оружие не способно различать комбатантов и некомбатантов и плохо совместимо с принципом пропорциональности.
Именно поэтому для Шмитта война, которая не претендует на моральную справедливость, потенциально может быть гуманнее войны, ведущейся во имя человечества, справедливости или цивилизации.
Сторонником какой войны был сам Шмитт?
В настоящее время Шмитта обычно принято считать бесчеловечным милитаристом и антигуманистом, хотя, как отмечают некоторые исследователи, это ошибочная оценка. Шмитт выступал за своеобразный «гуманизм политического», основой которого является не моральное оправдание войны, а уважение к человеческому достоинству противника через признание его политического статуса.
Иными словами, если гуманизм сторонников «справедливой войны» заключается в том, что «мы воюем, потому что защищаем человечество», то гуманизм Шмитта заключается в том, что противника не объявляют врагом человечества, а признают его равным политическим субъектом.
Шмитт выступает за т.н. «оберегаемую войну» (bracketed warfare) – речь идёт о принципе, характерном для европейского международного права эпохи jus publicum Europaeum, примерно с 1648 по 1918 год. Суть её заключается в том, что в классической европейской системе государства воевали друг с другом как равные justi hostes, а война имела юридические границы и естественным образом заканчивалась мирным договором. Современная же теория справедливой войны, напротив, превращает политического противника в морального преступника, а иногда — во «врага человечества». Это позволяет вести войну уже не ради ограниченной политической цели, а ради уничтожения зла. Поэтому гуманизм парадоксальным образом может становиться основанием для дегуманизации и тотализации войны.
Исходя из этого, классическая европейская война была гуманнее именно потому, что противники не считали друг друга преступниками: война велась между государствами и между регулярными государственными армиями, которые даже на войне уважали друг друга как врагов. В таких обстоятельствах мирный договор между воюющими странами не просто был возможен, но представлял собой нормальный, само собой разумеющийся конец войны.
Кандидат философских наук Арсений Куманьков в своей статье «Гуманизм как casus belli: критика теории справедливой войны в работах К. Шмитта» приходит к довольно парадоксальному выводу: отказ от морального оправдания войны у Шмитта оказывается не антигуманизмом, а особой формой гуманизма.
Шмитт предложил свою собственную концепцию политического гуманизма. Согласно Шмитту, эта специфическая форма гуманизма практиковалась суверенными европейскими государствами в период с середины XVII до начала XX века и была связана с практикой ограничения войны. Это был истинный гуманизм, поскольку целью войны являлся мир, а противники не стремились к уничтожению друг друга, в то время как tantum licet in bello justo («в справедливой войне дозволено всё») [1].
Использованная литература
[1]. Arseniy Kumankov. Humanism as Casus Belli: Carl Schmitt’s Critique of Just War Theory. Russian Sociological Review. Volume 14. Number 4, 2015.
[2]. Gabriella Slomp (2006): Carl Schmitt's Five Arguments against the Idea of Just War, Cambridge Review of International Affairs, 19:3, 435-447.
[3]. Карл Шмитт. Понятие политического. Санкт-Петербург: Наука, 2016.
[4]. См. Schmitt, C (2002) Ex Captivitate Salus: Erfahrungen der Zeit 1945/47, 2nd edn (Berlin: Duncker & Humblot)
Информация