Байки старого техника. Контровка
Рассказ о том, что держится, а что улетает
Вот и завершился круг. Цикл. «Байки старого техника» дописаны и законтрены.
Контровка — это мягкая проволока, которой фиксируют от самоотвинчивания гайки, болты, замки. Если деталь законтрена — она никуда не денется. Если не законтрена — однажды улетит. Куда — предсказать невозможно.
Проём в заборе
Он не помнил, зачем приехал.
Нет, понарошку помнил: хотел посмотреть. Просто посмотреть. Дорога от Волгограда длинная, но пустая — осень, листья уже облетели, и по обочинам стояли голые тополя, похожие на те, что когда-то росли у КДП. Может, поэтому свернул. А может, потому что рука сама потянулась к бардачку, где с незапамятных времён лежал моток контровки — старой, потемневшей от времени, граммов на двадцать, аккуратно смотанный. Он и сам не помнил, откуда она. Может, с последнего изделия. Может, с предпоследнего. Но авиация, как известно, в воздухе держится на контровке — вот и таскал всегда с собой.
Ворота были высокие, в шаровой краске, с щедро накрашенными суриком звёздами. Теперь их не было. Кому-то, видимо, в Незалежной понадобились — больше, чем здесь. Или просто в пункт приёма металлолома. Остался проём в бетонном заборе, и лишь разбитый асфальт да остатки дежурки КПП напоминали, что они всё-таки были тут. Бетонные плиты ещё стояли кое-где, но забор давно перестал быть забором — он стал пейзажем.
Он проехал через проём и поехал по дороге — то ли по тому, что от неё осталось. Асфальт ещё угадывался, но уже зарастал, и трава пробивалась в трещинах так уверенно, словно росла тут всегда.
Рулёжка
Незаметно выскочил на бетонку. Застучало под колёсами, будто по шпалам. Рулёжка. Он узнал её по бетонным плитам — они всегда укладываются с зазором, для температурного расширения. Он шёл по рулёжке и ногами приминал проросшую в стыках полынь, и пахло горько, как пахнет только на заброшенных аэродромах: полынью, бетоном и чем-то ещё, чему названия нет. Пропавшей жизнью, может быть.
Плиты были те самые.
- ПАГ-14: 2×6 м, толщина 14 см
- арматура А600
- нагрузка — до 140 тонн на плиту
- назначение — рулёжки и стоянки
- на полосе — толще: ПАГ-20
Он мог бы прочитать лекцию по аэродромным покрытиям. Когда-то читал — матросам из АБАТО. Матросы обычно спали. Оно им было не особо надо, а он вот помнил.
Контровку он держал в правой руке и машинально гнул её, сворачивал и разворачивал. Пальцы помнили. Это было частью ежедневной работы: проверить, расконтрить, законтрить — заменить при наличии следов коррозии. А кто-то не проверил. И страна, та самая, на «шестую часть суши», сорвалась с контровки.
ТЭЧ
Технико-эксплуатационная часть. От неё остался фундамент и кусок стены с дверным проёмом. В проёме когда-то была дверь. За ней был цех, где изделие проходило регламент. Сейчас в проёме рос куст бузины, и бузина уже стала старше, чем цех.
Он постоял. Здесь когда-то курили. Именно тут, у входа в ТЭЧ, курилка была главной. Остатки лавочек буквой П и вкопанный в землю ржавый «обрез» из старого гидроаккумулятора.
Тут травили байки. Тут Михалыч рассказывал, как правильно понимать регламент «на заглушечку спирта». Тут Петрович объяснял, почему пилот из «мамлеевской гвардии» отбомбился по вышке управления, и почему это было смешно только потом — когда стало ясно, что все живы. Тут Мыкола вечно плакался на жизнь, и никто ему не верил, потому что Мыкола тащил всё, что не приколочено, а плакался он всегда.
Тут было смешно. Всегда было смешно. Даже когда рвало баллон и ангар опадал листьями металлического гофра — потом, потом было смешно. Потом — всегда потом. Сначала страх, потом — смех. Так и жили: от страха до смеха. Расстояние небольшое, если подумать, — но именно оно, собственно, и именовалось жизнь.
Он присел на остаток стены. Бузина качалась. Ветер был — тот самый, морской, который когда-то трепал чехлы на изделиях, а теперь трепал бузину на фундаменте ТЭЧ. Ветру было всё равно.
Аэродром был пуст. Не так, как пустует зимний стадион, где всё на месте, просто нет людей. А так, как пустует то, чему больше не для чего быть. Бетонные плиты, на которые нельзя поставить изделие, потому что нет изделия. Капонир, в котором нельзя укрыть машину, потому что нет машины. КДП, с которого нельзя управлять полётами, потому что нет полётов. Рулёжка, по которой нельзя рулить. Воздух, в котором нельзя летать.
Он подошёл к ЖБУ. Своды ещё держались, просели кое-где, но не провалились. Внутри было сухо и пахло керосином и маслом. Масло не выветривается. Можно уйти, можно бросить, можно снести стену, развалить крышу, зарастить полынью — масло всё равно будет пахнуть. Масло — вещество упрямое.
Он сел на плиту у капонира и стал крутить контровку. Не думать — просто крутить. Пальцы делали привычное: загиб, оборот, загиб. Проволока послушно ложилась, как ложилась двадцать, тридцать, сорок лет назад на болт НАМ. Технический человек не думает руками — руки думают сами. Голова в это время свободна. Голова в это время вспоминает.
Закон аэродрома
Дуракам везёт. Это не поговорка — это закон аэродрома. Точно так же, как закон сохранения спирта: спирт не исчезает, он переходит из одного состояния в другое. Из редуктора — в кровь. Из крови — в подвиг. Из подвига — в байку.
Вспомнил стаканы. Гранёные, обычные, из которых пили чай в столовой. Только в Афганистане в эти стаканы вставляли Ф-1 и сбрасывали с вертушки. Стакан сверкал на солнце всеми своими гранями — и летел. Красиво летел. Потом — не красиво, но это потом. Сначала было красиво. Об этом он рассказывать не стал бы никому, кто не был там. Не потому, что нельзя, — потому что не поймут. Нельзя объяснить человеку, что стакан с гранатой — это смешно. Но это смешно. Если ты там был — ты знаешь. Если не был — не узнаешь никогда.
Вспомнил кислород. Жидкий, минус 183. Калоша, которая рассыпалась в прах, и офицер, который катился по бетонке с таким выражением лица, какого не передашь. И тот же кислород — баллон, который рванул в ангаре, и боец, который мазнул маслом по вентилю, потому что не знал, а потом — узнал. Разница между смешным и страшным была в том, сколько кислорода. Стакан — смешно. Баллон — страшно. А вещество — одно. Так и везде: разница не в том, что происходит, а в том, сколько.
Двадцать минут
Двадцать минут на полигоне. Это было у того летуна-майора — двадцать минут между «всё нормально» и «окапывайся». Тридцать две ФАБ-250, четыре самолёта, и майор полз под джип, и переводчик полз за ним, и пехота потом стала ему как родная. Он вспоминал это не как страшное — как точное. Каждая деталь была точной, как контровка на гайке: вот здесь — джип, вот здесь — мишень, вот здесь — дырка в земле, вот здесь — майор, который с курсантских времён, наверное, не бегал, а тут побил мировой рекорд по бегу с барьерами. И всё — без единого выстрела. Боевая работа без боя. Так на полигонах бывает. Полигон — это место, где война притворяется, что она учения. А учения — это символический заменитель войны.
Михалыч
Михалыч. Он вспомнил Михалыча — и перестал крутить контровку.
Михалыч был из тех, кого не делают на заводе. Михалыч был сделан из рук, которые знали изделие лучше, чем изделие знало себя. Он чинил на слух, по вибрации, на запах, по гари, на взгляд, по потёку.
«На заглушечку спирта» — это не метафора, это технология. Разница между механиком и алкоголиком — не в количестве, а в назначении.
Когда Михалыча не стало, изделие не развалилось. Просто перестало чиниться. Можно было менять детали, можно было крутить гайки, можно было контрить — но оно перестало дышать. Как дом, из которого ушла хозяйка: стены стоят, крыша держит, а тепла нет. Потому что тепло давал не дом. Тепло давала она.
Он поднялся. Колени хрустнули — контровка в суставах, ничего не поделаешь. Ноги устали. Но идти хотелось ещё.
Торец полосы
Он пошёл по рулёжке к полосе. Полоса была длинная. Когда-то по ней бежали изделия — тяжёлые, ревущие, полные керосина и смерти. Сейчас по ней бежал ветер, и больше ничего. Плиты лежали ровно — их кладут на век, и они почти что оправдывали это. Трещины были, но мелкие. Бетон — материал честный: он не гниёт, он только крошится. И крошится медленно.
Он дошёл до торца. Тут когда-то была стартовая позиция. От неё остался бетонный пень и ржавые дырчатые плиты жаростойкого покрытия, предназначенного сдерживать фиолетовый огонь форсажа. Он остановился и посмотрел вдоль полосы. Полоса уходила к горизонту, и горизонт был чистый, степной, жёлтый. Небо — синее. И тихо. Так тихо, что слышно, как растёт полынь в швах.
Он стоял и смотрел, и контровку вертел в пальцах, и пальцы помнили.
Он думал: вот эта плита — та самая? Или соседняя? Неважно. Они все одинаковые и все разные, как байки в курилке. Одна — про курсанта, который отбомбился по вышке. Другая — про сапоги и калоши. Третья — про стакан с гранатой. Четвёртая — про баллон. Пятая — про Мыколу и чехол, который исчез так, будто его и не было. Шестая — про майора и тридцать две бомбы. Седьмая — про Михалыча.
Семь баек, семь плит, семь сделанных дел:
- первая — про курсанта, который отбомбился по вышке управления
- вторая — про сапоги и калоши
- третья — про стакан с гранатой (Ф-1, сброс с вертушки)
- четвёртая — про баллон (кислород, минус 183)
- пятая — про Мыколу и чехол, исчезнувший так, будто его и не было
- шестая — про майора и тридцать две ФАБ-250
- седьмая — про Михалыча
Каждая — правда. Ни одна — не точная.
Байка не претендует на точность. Байка претендует на правду, а правда не в цифрах. Правда в том, как пахло, кто стоял справа, что было за ужином и почему это было смешно — а потом не смешно — а потом опять смешно, потому что иначе нельзя. Иначе нельзя рассказывать. Иначе нельзя жить.
Восьмёрка
Он снова смотал контровку в кольцо. Потом — в восьмёрку. Потом — снова в кольцо. Проволока не сопротивлялась. Мягкий оцинкованный сплав, послушный, диаметром ноль-0,8 миллиметра. Марка — не помнил. Не важно.
Когда-то контровка держала гайку на изделии. Гайка держала узел. Узел держал крыло. Крыло держало воздух. Воздух держал машину. Машина держала экипаж. Экипаж держал страну. Страна держала аэродром. Аэродром держал бетон. Бетон держал контровку в его пальцах — потому что бетон ещё здесь, и он ещё здесь, и контровка ещё здесь.
А того, что контровка держала, — нет.
Он сунул её в карман и пошёл к машине.
Полынь пахла. Бузина качалась. Масло в капонире всё ещё пахло, хотя это было невозможно — столько лет прошло. Но пахло. Так же, как невозможно, чтобы байка осталась жива, когда всех, кто её рассказывал, уже нет. Но осталась.
Он завёл машину и поехал к проёму в заборе. За забором была дорога. За дорогой — степь. За степью — ничего нового.
Всё, что законтрено, — не отвернётся. Всё, что не законтрено, — улетит. А то, что осталось, когда улетело всё, — лежит в кармане у старого техника и тихо звенит на кочках.
Кому интересно, полная версия книги здесь: «Байки старого техника»
Информация