Рубрика "Мнения" : Здесь выкладываются абсолютно различные мнения-статьи посетителей сайта, а также статьи с других сайтов для обсуждения. Администрация сайта по поводу этих новостей может иметь мнение, отличное от мнения авторов материалов.

Когда газеты были большими. Памяти Геннадия Селезнева

Мне бесконечно жаль, что умер Селезнев – человек редкой порядочности, даром что пришел на первую свою большую службу редактора «Комсомольской правды» из продувного комсомола. И достиг на этом месте выдающегося результата – сделал Комсомолку газетой № 1 в СССР. Во всяком случае при нем (1980-88 гг.) она считалась самой действенной и дерзкой: критическая статья в ней была настоящим приговором для гнилых партноменклатурных шишек!

В память об этой светлой личности – фрагмент из моего очерка «Газетное очко».


Когда газеты были большими. Памяти Геннадия Селезнева



…Но наконец мне повезло: меня взяли стажером в сельский отдел «Комсомольской правды». Главным редактором тогда там был наш будущий глава Госдумы Селезнев. Фигура в том, редакторском обличье, хоть ему и было всего 30 с чем-то, казавшаяся мне даже внушительней, чем в его пост-качестве. Впрочем в той, еще могучей как-никак державе пресса была в полном смысле действующей властью, и даже не четвертой, а второй, после партийной. По газетной заметке людей лишали самых высоких кресел – хоть и пробить цензурные заслоны было нелегко.

Теперь все это девальвировалось крайне – что при действительной свободе слова, думаю, и было б справедливо: дело прессы не валить начальство, а давать стране правдивого угля. Но нынче она просто дает туда-сюда, по усмотрению из-за кулис, и служит не стране, а этим закулисным сутенерам.

Итак Селезнев, первый крупный властелин, которого я видел близко, внушал мне, самому последнему в строю, невольный легкий трепет. Он же, поднимаясь на наш этаж в особом лифте, в черном кожаном пальто, с набрякшей своей значимостью физиономией, казалось, и не замечал меня.

Хотя уже потом, когда его загнали на куда низший пост редактора «Учительской газеты» и мы с ним встретились, уже довольно запросто, я смог понять, что ошибался. Но когда он, священный в свое время Главный, сам предложил мне сигарету и зажег огонь, во мне вновь трепыхнулось нечто позабытое. Былой кумир – все бог, и девальвация его в просто обходительного собеседника невольно ущемила мои ностальгические чувства.

Впрочем он и при власти в «Комсомолке» держался со всеми запросто и без хамства. Верстается номер, все столпились над столом с макетом, доходит до намеченного на сладкое фельетона, его характерная реакция: «Не обхохочешься. Ну что ж, другого нет…»



Со мной в отделе сидел Леша Черниченко, сын знаменитого сельхозписателя Юрия Дмитриевича. Последний на моих глазах стучал в свою «крестьянскую» грудь, внушая маловерам: «Без партии народ – слепой щенок! Партия – наша надежда и опора! Кто против партии, не смыслит в сельском деле ничего!» И только этой партии накостыляли, как он стал автором того ударного в хвост коммунистов плагиата: «Додавите проклятую гадину!» А Лешу за его статью похвалил по телефону сам Брежнев! Потом он, уже сменив, как папа, политический окрас и резво выскочив из той же партии, как из чужой постели поутру, рассказывал эту историю как анекдот.

Оно анекдотически и было, потому что сообщить о брежневском звонке пришел из секретариата главный прикольщик Комсомолки Миша Палиевский, и все подумали, что это его очередной прикол. Но в ту пору Леша очень аккуратно умел отделять анекдотическое от существенного. Писал с пафосом о транжирах государственной копейки – а заправлять свою машину ездил к левакам за кольцевую автостраду. Где мне, когда я как-то съездил с ним, очень понравилось название орудия для перекачки топлива из баков ЗИЛов: «воровайка». Я так над этим словом и всей вытекавшей из него двойной моралью ржал, что Леша веско отпустил: «Старик, ты дождешься, что смеяться будут все, кроме тебя!»

Еще заметен был из молодых, но ранних перышников Комсомолки совсем зеленый юноша Валя Юмашев. С каким-то совсем невзрослым и несобранным лицом он вел однако целую страницу по комвоспитанию молодежи «Алый парус». А потом, как-то логически сменив свой алый стяг на противоположный, уселся на уже серьезной должности в коротичевском, первом рупоре крамолы, «Огоньке»…



И вот я, глядя на эту золотую поросль, все никак не мог понять: почему их, ничем не отличавшихся вроде от меня, уже знала и читала вся страна – а мой скандальный кипеж не шел дальше местных коридоров?

Вопрос больной, конечно, для тщеславия, и я бы, может, и хотел свести его к банальной теме о продажности. Но как сказал один старый лис, все продаются, но не всех хотят купить. Мои же пернатые ровесники, как не стареющие и не теряющие своих прелестей от смены покровителей гетеры, шли как при коммунистах, так и при дальнейших демократах нарасхват.

Словно в них, фаворитах стойкого успеха, причем самые большие компартийцы оказались потом самыми большими демократами, сидел еще какой-то дополнительный секрет – о чем у меня есть одна догадка.

Когда я еще только начинал автором всего двух напечатанных стишков, сижу однажды дома – звонок в дверь. Открываю – стоит очень приличный молодец в строгом костюме с галстуком: «Здравствуйте, я к вам». И сует мне в нос корочку красного цвета, где я, чуть ошалев, вычитываю лишь одно: Комитет Государственной Безопасности. И смиренно, как овечка, провожу гостя в свою комнату, лихорадочно смекая, чем мог проштрафиться перед его знакомой раньше исключительно по анекдотам службой?

Он дружелюбно предлагает мне присесть, садится сам и говорит: «У меня к вам предложение». Дескать, как им известно, я накоротке со всякой творческой богемой, в курсе ее помыслов, которые очень их интересуют. И не готов ли давать им, скажем, раз в месяц, информацию, которая весьма послужит пользе всей страны?

Я от таких речей теряюсь еще больше и вместо того, чтобы в картинной позе дать прямой отказ, лопочу: «Да вы знаете, едва ли справлюсь, вот, даже на службу не могу устроиться...» – «А это все не страшно. Трудоустроиться мы вам поможем и обеспечим вашим талантам самое достойное вознаграждение».

Но эти авансы, унизительные для еще всецело обольщенного своими силами юнца, заставили меня набраться духу и сказать твердое нет. На что мой гость ответил: «Да вы не спешите, подумайте, а мы еще вас навестим. И о нашей встрече попросил бы никому не говорить».

Но больше никто из столь обходительных на поверку органов меня не посетил. И вспомнил я об этой встрече уже много позже – глядя, как прилежные и даже неприлежные совсем собратья самым непостижимым подчас образом взмывали ввысь и начинали угощаться по самому гамбургскому счету, суленому когда-то мне. Но если уж меня, нестройного, тогда возникла мысль, вниманием не обошли, то неужели других, куда более организованных и стройных, минули? Но эта тайна, видимо, так и останется вовек во глубине их душ.



Заведующей отделом в Комсомолке мне досталась старая дева с кучей ее личных болячек – но в партийном и идейном плане настоящая скала, почище Селезнева, о которую я дальше и разбился.

Для начала она отправила меня в командировку по тревожному, как называлось тогда, письму доярок одного совхоза в Харьковской области, которым не давал житья заведующий фермой. На месте выяснилось, что этот откормленный бугай был каким-то страшным половым тираном. Одних доярок где мытьем, где катаньем переимел; других дожимал до слез и увольнений – но за него горой стоял партком. На всякий случай я потребовал себе в сопровождение следователя местной прокуратуры – и все беседы вел под протокол с подпиской об ответственности за дачу ложных показаний.

Но все равно: вернулся – в редакции на меня уже лежит тележка: что корреспондент не внял, не разобрался, и потому все, что напишет, будет ложью. Моя заведующая задает мне страшную головомойку, я ей кивать на протоколы, а она: «Мне этого не надо, мне надо, чтобы не было вот этого!» – и тычет своим пальчиком в поклепное письмо.

Берет ручку и на моих глазах, для пущего воздействия, строчит ответ: «День добрый! Благодарим за внимание к газете!..» Следом просит лицемеров извинить за меня, неопытного новичка, который будет обязательно наказан – и несет это на подпись к Селезневу.

Но тот, приняв довольно механически эту бумагу и начав уже ее подписывать, бросает: «Серьезно оступился стажер?» Моя трусливая начальница заверяет его, что все в порядке – и даже все мои шаги заверены прокуратурой. Тогда Селезнев с недоумением отводит руку – так эта бумажка и осталась с половиной его подписи – и говорит: «За что ж тогда стажера дрючить? А ну вздрючим тех, кто наклепал!»

Я тем временем сижу ни жив ни мертв, ожидая решения моей судьбы. Но возвращается свирепая начальница – и не глядя на меня швыряет мне на стол самый генеральный, цвета махаона в гневе, бланк:

– Ну, твое счастье. Можешь сам на них что хочешь написать, Селезнев подпишет.

И я, сразу из пропасти воспрянув до небес, пишу: «В Харьковский обком КПУ. Направляем вам письмо с клеветническими измышлениями таких-то... та-та-та... и просим дать принципиальную оценку». И уж им дают!

Но я, как-то не смекнув, что уже нанес тяжкую подкожную обиду моей заведующей, тащу следом и заметку, где в сочных красках – все подробности лирического беспредела бугая, от которых та багровеет: «Ну, знаешь, это уже слишком. Этого тебе тут не позволят! Каких-то сучек покрывать!» И я с изумлением вижу по ее идущему со дна колодца гневу, что больше всего в заметке ей глянулся сам красочно изображенный мной бугай! И пускаю эту спорную заметку по инстанции через ее голову. Мужики ржут: «Соображаешь хоть, кому ты это сунул? Факты хоть замени приличными, эту похабщину никто не тиснет все равно!»



А тогда в сидевшей в том же здании «Советской России» как-то здорово печатался Андрюха Черненко, из тех же молодых и ранних, ну, чуть постарше моего. Потом, после сброса партбилетов, он, сержант запаса, теми же неисповедимыми путями вышел в действующие генералы на пост начальника центра общественных связей ФСБ.

Я слегка знался с ним, и он тоже был не прочь дать мне при случае, как дока новичку, какие-то полезные советы. И вот как-то мы с ним стояли в очереди в нашей буфет-столовке, очередь шла вяло, одна девчонка на раздаче никак не справлялась с ней. Но приближение к заветной цели – наконец выкушать добротный кусок мяса – развязало его неболтливый язык по поводу моей, известной и ему, истории:

– Спокойней, старик, будь к таким вещам. Ну, переделай, как хотят, тебя что, от этого убудет? Ты просто съездил – и в тебе еще кипит. Спусти пар. Не надо этими ужасами пугать, все равно это дальше этажа не уйдет… Щи полные и бифштекс, – его очередь наконец дошла.

И, загрузив поднос, он своей твердой походкой понес его к столу. Пока готовился мой кофе, я продолжал невольно любоваться им. С чувством рачительного едока он обтер салфеткой ложку с вилкой, развел крепкие локти, взяв наизготовку инструмент…

От его плотного, коротко стриженого загривка веяло лютым спокойствием уверенного в себе на все сто профессионала. Вот так же точно он брал в свою бойцовую ладонь перо, спокойно обращая трепетные факты жизни в бестрепетный газетный материал. И эту поступательную неотвратимость не мог смутить никто – даже тот хохмач Миша Палиевский с его двумя коронными примочками: «Писатель! Классик! Автор монографии «Литература – это я»!» И еще, когда в типографии верстались его стишки о Ленине или какой-то первополосный официоз: «Внимание! Ключ на старт! От-сос!»

…Он сделал первый зачерп, со спины было видно, как вся его фигура подалась навстречу пище. Но тут же пригнутые плечи разошлись, ложка с плеском полетела в щи, он встал во гневе – и стремительно вернулся со своей тарелкой к стойке:

– Опять холодное! Сколько раз можно говорить!

Та девчонка растерянно пробормотала:

– Я не могу каждому наливать, вас много, а я одна…

– Не можешь, поищи себе другое место. Мы можем хоть у себя здесь иметь приличный буфет!

– Да я заменю, заменю, не кричите только.

Шевельнувшаяся было во мне шутка на предмет столь ярой привередливости тут же сдохла по соседству с убийственным, прожигавшим нерадивую девчонку взглядом корифея. Он молча принял свеженалитое и унес на свое место. Но теперь его загривок источал отравленное на все сто процентов удовольствие и бурю духа во весь объем большой тарелки.

Я наконец получил свой кофе, но испил его подальше от сердитого рубаки и поспешил уйти. Мне стало как-то не по себе при мысли о том, как он сейчас расправится со сбитым на одной крови со мной бифштексом…



Заметку мою в итоге все же тиснули, значительно подрезав; но моя начальница сочла это за плевок в нее, надолго отлучив меня от всех командировок. А когда мне снова удалось вырваться в тревожную дорогу и напечатать новую заметку, все кончилось опять же плохо.

Я написал о злоключениях родителей погибшего в Афганистане воина, что можно повторить чуть не дословно и сейчас, и было б в точку – но с одной лишь разницей. Тогда это была сенсация: что где-то глубоко в Сибири, за Байкалом, проявили черное бездушие к осиротевшим старикам. И не успел я выехать оттуда, как им вернули все их льготы, принесли извинения, почтили память сына, а виновным настучали по башке.

Теперь же от таких писаний толку будет ноль. Все же что-то, что назови хоть совестью, хоть страхом, в чиновниках того, советского пошиба еще теплилось, и достучаться до них еще можно было. И Селезнев впрямь делал все, что мог, чтобы пробить общую коросту, в том числе и среди своих подчиненных. Жаль только, что подобных ему в позднем СССР было все меньше – а объявивший перестройку Горбачев как раз таких, в ком кожей чуял конкурентов, под шумок новых лозунгов изжил и вовсе…

Ну а я после двух критических заметок, за попытку «заработать критиканством дешевую популярность» был отлучен от всякого писательства и посажен отвечать на письма читателей. То есть строчить так называемые «стандартки» – на десяток схожих писем один текст: «День добрый! Благодарим за внимание к газете, ваше письмо отправлено туда-то – и привет!»

Терпел, терпел я это – и не вытерпел. Поставил Селезневу, через голову моей заведующей, ультиматум: или вы меня сейчас же переводите в корреспонденты – или я здесь больше не слуга. Он, слегка обалдев от такой наглости, ответил: хорошо, но не так сразу. «Ах не сразу? – сказал я, залезая окончательно в бутылку. – Ну так пусть вам же будет хуже!» – и кинул ему на стол заявление об увольнении, которое он, пожав плечами, и подписал.

Об этом своем глупом шаге я жалею до сих пор – как о каком-то ничтожном предательстве достойного на редкость человека.
Автор: Александр Росляков
Первоисточник: http://publizist.ru/blogs/6/9949/-


Мнение редакции "Военного обозрения" может не совпадать с точкой зрения авторов публикаций

CtrlEnter
Если вы заметили ошибку в тексте, выделите текст с ошибкой и нажмите Ctrl+Enter
Читайте также
Комментарии 7
  1. EvgNik 23 июля 2015 06:48
    Мемуары нынче в моде. Только зачем на ВО?
    1. Комментарий был удален.
    2. сибиралт 23 июля 2015 11:08
      Автору за статью большой плюс. В ней как раз и показаны болтики, винтики и шестеренки системы, истинные чиновники- служаки и наплевать кому. Была бы чуйка, попадешь в струю номенклатуры. И не факт как это теперь называется. А что изменилось то? Достаточно посмотреть перечень "антинародных" законов, которые протащили через Думу и при каком "спикере".
  2. Pino4et 23 июля 2015 07:21
    А мне не жалко. Карьерист был и предатель. Ради места спикера бор тонул КПРФ. Хотя о покойниках либо никак, либо хорошо, но я предпочитаю правду.
  3. дмб 23 июля 2015 08:56
    К вопросу о правде. Если мне не изменяет память, его из КПРФ исключили после того. как ее руководство пошло в 2002 году на сделку с властью, отдав ей посты целого ряда комитетов Думы. Наверное стоит напомнить, что сменил Селезнева "верный сын Отечества"Грызлов. Так что по поводу карьеристов и предателей это скорее к лидерам КПРФ вообще и "дарагому Геннадий Андреичу" в частности. Зато мы сейчас имеем Думу, думающую в унисон с Вождем, и видимо по этой причине, столь "любимую" народными массами.
  4. jjj 23 июля 2015 08:59
    В советское время интересной газетой считались "Известия", а самой въедливой - "Советская Россия"
    jjj
  5. Vitaly 23 июля 2015 12:45
    вот уж о ком, о ком, а о селезн. даже слова хорошего сказать нельзя! А газета, которая якобы стала №1..., так достаточно посмотреть во что она превратилась сейчас. И не говорите, что "там не селезнёв"! Да он из ТЕХ комсомольских карьеристов. И как все выходцы "ОТТУДА" он должен был начать переселение ТУДА, вслед за касьяновыми и грефами... Да и хрен с ними!
  6. Altona 23 июля 2015 13:05
    В принципе автор написал правильно, система была несимпатичной, без клапанов и дренажных сливов, поэтому проецировала на себя громадный негатив, который и съел её в итоге...Путин сейчас таких ошибок не делает, действует тоньше, дает оппозиции делать все шаги, вплоть до радикальных, а затем аккуратно "пакует", не всегда буквально, а просто заставляя оппозицию радикализироваться и терять свои маски...

Информация

Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Картина дня