Рубрика "Мнения" : Здесь выкладываются абсолютно различные мнения-статьи посетителей сайта, а также статьи с других сайтов для обсуждения. Администрация сайта по поводу этих новостей может иметь мнение, отличное от мнения авторов материалов.

Том Кристиансен: "Русские губят нас; они лишают нас средств к пропитанию": Русско-норвежские отношения на Крайнем Севере до 1820 г.

Том Кристиансен: "Русские губят нас; они лишают нас средств к пропитанию": Русско-норвежские отношения на Крайнем Севере до 1820 г.


Том Кристиансен: "Русские губят нас; они лишают нас средств к пропитанию".

Север как вызов и источник трений



Почему обширные, бесплодные и по большей части незаселенные приграничные территории между Россией и Норвегией на Крайнем Севере служили причиной конфликтов в до-националистический период истории, в конце XVIII и первых десятилетиях XIX вв.? И почему Россия отстранялась от решения этих конфликтов? В конце концов, нищая и маленькая Норвегия, восстановившая свою государственность лишь в 1814 г., была не в состоянии тягаться с могущественной Российской империей. Наконец, можно задаться вопросом о том, не являлись ли конфликты той эпохи провозвестниками тех вызовов, которые встают перед этим регионом в наше время.

В данной статье предпринимается попытка проанализировать взаимоотношения между Россией и Норвегией в этом почти незаселенном регионе на крайней северной периферии Европы, для которого в первую очередь характерны колоссальные размеры, очень редкое население и исключительно суровые погодные условия. С другой стороны, с течением времени росло понимание того, что регион изобилует такими природными ресурсами, как рыба, полезные ископаемые и морские звери - не говоря уже о нефти и газе, открытых в недавнюю эпоху. Постоянное население Мурманского побережья - от Гренсе-Якобсэльва на северо-востоке Норвегии до мыса Святой Нос при входе в Белое море - составляло в ту пору менее сотни семей. Этот период в истории Крайнего Севера почти не привлекает к себе внимания русских и норвежских историков, несмотря на частые конфликты из-за границ и природных ресурсов, которые регулярно омрачали взаимоотношения между обеими странами на протяжении последних двух столетий. Однако следует подчеркнуть, что эти конфликты никогда не приводили к сколько-нибудь серьезному противостоянию. Некоторые из споров, касающихся границ, природных ресурсов и вопросов юрисдикции, продолжали служить источником заметных разногласий и после Второй Мировой войны. Однако они приобрели многосторонний и международный аспект, совсем не свойственный эпохе от начала XIX в. до межвоенного периода.

В нашей статье будут рассмотрены четыре основные темы. Во-первых, это нерешенные вопросы, связанные с сухопутной и морской границей; во-вторых, проблема недавних русских поселений на бесспорно норвежской территории в Восточном Финнмарке; в-третьих, конфликты между русскими и норвежскими подданными по поводу рыболовных промыслов у побережья Финнмарка; и, наконец, поморская торговля, представлявшая собой разновидность традиционной меновой торговли между русскими- поморами и жителями северной Норвегии. 400-летняя уния Норвегии с Данией завершилась в 1814 году с получением Норвегией суверенитета и либеральной конституции. Но поскольку Дания и Норвегия оказались на стороне побежденных в наполеоновских войнах, Норвегия была принуждена к унии со Швецией согласно Кильскому договору между Данией и Швецией, подписанному в январе 1814 г. Условия этой унии были обговорены в Мосской конвенции между Норвегией и Швецией, заключенной в августе того же года. Согласно Скандинавской унии, существовавшей до 1905 г., шведский король одновременно являлся королем Норвегии, а кроме того, в ведение Швеции отходили все внешние сношения обоих государств. Во всех прочих отношениях Норвегия сохраняла собственные государственные учреждения. В 1809 г. Россия и Норвегия стали соседями в результате того, что Швеция по Фридрихсгамскому договору уступила России Финляндию. Невзирая на эту болезненную потерю, кронпринц Карл-Юхан (король с 1818) по отношению к России придерживался примиренческой политики: существует мнение, что именно она позволила Норвегии проводить политику территориальной консолидации на Крайнем Севере. Конец этому этапу в шведской политике по отношению к России положила Крымская война (1854-1856). В начале XIX в. в округах Пасвик, Нейден и Пейсен, составлявших приграничную зону между Россией и Норвегией, практически не имелось норвежского населения. Однако лишь в недавнее время историки начали обращать внимание на тот факт, что русская и норвежская экспансия проходила отнюдь не на ничейных землях. Поэтому конфликты затрагивали не только два государства, но и три этнические группы - норвежцев, русских и саамов. Уязвимость коренной саамской культуры была обусловлена тем фактом, что на обширной территории приграничных округов имелись лишь крайне малочисленные общины. Например, в округе Нейден в конце XVIII в. проживало не более 2-3 семей. Именно традиционный образ жизни прибрежных саамов больше всего страдал от расплодившихся русских и норвежских рыболовецких промыслов и торговых предприятий. При этом вышеупомянутые темы не нашли сколько-нибудь заметного отражения в норвежской историографии и дискуссиях о взаимоотношениях с Россией. Центральное место и в шведском, и в норвежском дискурсе с середины XIX в. занимают страхи по поводу "инстинктивной тяги России к морям" с целью создания незамерзающего порта. Такое стремление к экспансии рассматривается как логическое продолжение роста Российской империи в XVII-XIX вв. Хотя она расширялась главным образом на юг и на восток, считалось, что аналогичной экспансии следует ожидать и в северо-западном направлении вследствие потребности России в незамерзающем порте для облегчения доступа к северной Атлантике. Данная статья строится на предположении, что взаимоотношения между Норвегией и Россией на севере в начале XIX в. и позже (собственно говоря, вплоть до большевистской революции) следует изучать с иной точки зрения, нежели перспектива политики, большой стратегии и дипломатии, которая уже давно стала стандартом в научных исследованиях и публичных дискуссиях. Во многих отношениях рассматриваемые нами вопросы можно считать первыми ступенями макроисторического процесса, который продолжается до сих пор - а именно, экспансии в Арктику и ее территориального размежевания. Эйнар Ниеми предлагал положить в основу периодизации истории Крайнего Севера в 1800-1940 гг. вопросы "национального строительства и его потребностей". Кроме того, период 1814-1917 гг. характеризовался как "пик взаимодействия двух соседних наций [России и Норвегии] на берегах Северного Ледовитого океана". Как отмечалось выше, в данной статье мы затронем наименее исследованный период, т. е. промежуток приблизительно между 1800 и 1820 гг. Ниеми подчеркивает, что корни идеи о "русской угрозе" восходят в первую очередь именно к этому периоду. Однако национальное строительство и его потребности следует рассматривать в качестве ответа на вставший перед страной вызов. Поэтому в центре нашего внимания окажутся местные экономические, юридические и социальные условия, которые подпитывали эту идею об угрозе, а вовсе не бытовавшие в Стокгольме и Христиании страхи перед "большой стратегией" России, замышлявшей экспансию на севере. В целом, Йенс Петтер Нильсен, вероятно, прав, утверждая, что "идея о "русской угрозе" заводит историков в очевидный тупик".

Исследователями продемонстрировано, что страхи норвежцев перед Россией по большому счету основаны на сфабрикованном мифе. Джон Райс Кроу, британский генеральный консул в маленьком северном городке Хаммерфест, в своих донесениях 1830-х гг. пытался убедить британское министерство иностранных дел в посягательствах России на Финнмарк. В то время Кроу наверняка был хорошо осведомлен о местных конфликтах между норвежцами и русскими и на этой основе делал решительный вывод о том, что причина конфликтов заключается в царском экспансионизме. Во время Крымской войны идеи Кроу получили официальное одобрение министра иностранных дел лорда Пальмерстона и нашли свое выражение в Ноябрьском договоре 1855 г., согласно которому Франция и Великобритания брали на себя оборону Скандинав- ской унии от русского вторжения в обмен на обещание со стороны Швеции и Норвегии не уступать никаких земель русскому царю. Экспансия на Крайнем Севере, осуществлявшаяся усилиями и российских, и норвежских подданных, создавала многочисленные точки соприкосновения между ними. Хотя эти контакты и трения никогда не приводили ни к вооруженным конфликтам, ни к серьезным разногласиям между правительствами Норвегии и России, в некоторых местных общинах они снова и снова воспринимались в качестве угрозы. Поэтому можно допустить, что исследователи, решительно отрицающие точку зрения Кроу, склонны забывать о том, что он был хорошо осведомлен о местной ситуации на Крайнем Севере. Военно-морские экспедиции в Финнмарк, организованные норвежскими властями в 1816-1818 гг., свидетельствуют о том, что угроза ощущалась еще за двадцать лет до тревожных донесений Кроу, хотя эту угрозу видели совершенно в другом.

Историография русско-норвежских отношений на Крайнем Севере


Норвежская историография эпохи, непосредственно следующей за 1814 годом, главным образом посвящена тем фундаментальным вызовам, с которыми столкнулось только что созданное государство - а именно, конституциональной консолидации и необходимости привести в порядок совершенно расстроенные государственные финансы. Самые первые шаги Норвегии во внешней политике и защита национальных интересов на Крайнем Севере почти не привлекают к себе внимания исследователей. Не существует никаких работ общего характера, освещающих российско-норвежские взаимоотношения в этой части страны в первые десятилетия XIX века. В своей книге о роли Советского Союза во внешней политике Норвегии Эгиль Даниэльсен упоминает о приграничных конфликтах 1820-х гг., конец которым положил договор 1826 г. о границе и дополнительный протокол 1834 г. В работе Коре Сельнеса об истории русско-норвежских отношений рассматриваются лишь торговые договоры, заключенные между двумя странами в ту эпоху. Авторы этих работ не уделяют внимания ни морским пограничным спорам, ни мерам, предпринимавшимся норвежцами для укрепления своей власти, ни незаконным поселениям, ни конфликтам из-за рыбных промыслов. Соответственно в целом эти публикации выдержаны в весьма позитивном ключе...

Существует несколько исследований, в которых рассматриваются отдельные аспекты норвежско-российских отношений на Крайнем Севере, в частности, им посвящена местная историческая литература северных губерний. Но в отношении рассматриваемых нами тем они все равно могут дать лишь фрагментарную картину. Вопрос о сухопутной границе был всесторонне освещен в изданной в 1920 г. влиятельной работе Оскара Альберта Йонсена о политической истории Финнмарка... В этой книге, написанной по заказу министерства иностранных дел, изучен период с "древнейших времен и эпохи саг" до подписания договора о границе в 1826 г. Йонсен приводит скрупулезный обзор факторов, отражавшихся на величине налогов, прохождении сухопутных границ и средствах местного населения к существованию, однако серьезный анализ взаимоотношений между Норвегией и Россией в его труде отсутствует. Договор 1826 года о границе не служит предметом сколько-нибудь существенных дискуссий в норвежской историографии - скорее всего, потому, что в дальнейшем не становился источником значительных конфликтов. В первую очередь этот договор подвергался критике со стороны России и Финляндии. Йонсен решительно отрицает, что по договору 1826 г. Норвегия получила больше того, на что она имела историческое право претендовать, как утверждают русские и финны. Напротив, согласно Йонсену, норвежская сторона продемонстрировала большую умеренность с учетом тех страхов, которые порождались поведением русских в приграничных округах - страхов, основанных на вере в то, что Россия хочет отторгнуть эти территории... Йонсен утверждает, что именно норвежцы - вскоре после того, как Швеция была вынуждена уступить Финляндию, - инициировали процесс, который привел к заключению договора 1826 г. К тому моменту копенгагенское правительство подготовило доклад о том, что может быть сделано для борьбы с проблемами, которые создаются российскими подданными. Однако из этой попытки вступить в диалог с Россией ничего не вышло. Астри Андресен, изучая историю восточных саамов, приходит к выводу о том, что не все аспекты договора 1826 г. остались изученными. С точки зрения саамов ключевой проблемой являлась взаимосвязь между государственной границей и традиционным правом саамов на промыслы в приграничных округах, так называемой "сиидой". Однако, вполне очевидно, что ни норвежское, ни российское правительство во время переговорного процесса не учитывало интересы саамов.

Оскар Альберт Йонсен был первым норвежским историком, обратившим внимание на несколько спорных моментов в развитии норвежско-российских отношений в начале XIX в. Причиной этих трений, однако, были действия российских подданных, а не царская политика. Население Финнмарка постоянно жаловалось датско-норвежским властям на русских. Согласно этим жалобам, утверждает Йонсен, русские занимались рыболовством в норвежских территориальных водах, собирали плавник, птичьи яйца и пух, обкрадывали местное население, и более того, прибегали к насилию, даже в отношении должностных лиц. Русский историк Константин Чудинов также подвергает рассмотрению вопрос российско-норвежского приграничного урегулирования. Он указывает, что примиренческая политика Карла- Юхана в отношении России и торговое соглашение 1817 г. оживили коммерческие связи между русскими-поморами и норвежцами. Чудинов рассматривает вопрос о границе с точки зрения официальных должностных лиц обоих государств и, по его мнению, договор 1826 г. и соответствующий раздел спорных округов не привел к каким-либо конфликтам между странами-соседями. Однако Астри Андресен в примечании к статье Чудинова утверждает, что контекст, в рамках которого заключался договор о границе, до сих пор остается малоизученным. Она указывает, что взаимоотношения между различными этническими группами в приграничных округах были напряженными, в то время как Чудинов, отслеживая официальную точку зрения, не занимается местными трениями между российскими и норвежскими подданными. Согласно Андресен и Йонсену, вероятно, именно эти конфликты послужили основанием для создания в 1826 г. пограничной комиссии. Андресен подчеркивает, что в существовавшей ситуации хуже всего приходилось восточным саамам. История вопроса о территориальных водах, особенно в ее самой ранней части, также не подвергалась углубленному анализу ни с исторической, ни с юридической точки зрения. Несмотря на тот факт, что морская граница имела жизненно важное значение для прибрежных норвежских общин, исторический аспект этого вопроса до сих пор не привлекал к себе внимания исследователей. Начиная с 1860 г. и вплоть до вердикта, вынесенного в 1951 г. международным судом в Гааге - когда Великобритания последней из держав признала четырехмильную морскую границу Норвегии - та служила предметом постоянных споров между Норвегией и другими странами. Норвегия обосновывала свои претензии историческими и юридическими прецедентами XVIII и начала XIX вв., утверждая, что контуры ее береговой линии (с учетом фьордов, архипелагов и достаточно обширных водных пространств, ограниченных островами) требуют такого прохождения морской границы, которая бы гарантировала местному населению, целиком зависящему от рыбной ловли, средства к существованию. Соответственно, вопрос о протяженности территориальных вод всегда считался жизненно важным для страны. Таким образом, историческая аргументация часто носила политизированный и программный характер. Большинство норвежских историков и юристов разделяют давно ставшую привычной официаль- ную точку зрения, что в XVIII веке сложилась практика ограничения территориальных вод четырехмильной полосой, молчаливо одобренная всеми заинтересованными государствами, и что правительственный меморандум 1812 г. следует рассматривать как первую попытку юридически закрепить эту практику. Особый вклад в уточнение этой точки зрения внесли два исследователя - профессор юриспруденции Арнольд Рестад и специалист по морскому праву капитан Кристофер Мейер. Книга Арнольда Рестада "Королевские воды" (Kongens Stromme) 1912 г. до сих пор считается знаковой работой в этой области. Рестад показывает, что датско-норвежские власти фактически заявляли о прохождении морской границы в четырех милях от берега лишь в периоды вооруженного нейтралитета. Из этого Рестад делает вывод, что такой предел считался необходимым минимумом в военное время, в мирное же время король заявлял о своем праве на все водные пространства, которые издавна эксплуатировались норвежскими подданными Норвегии - так называемые "королевские воды". Работа Рестада подвигла Кристофера Мейера на тщательное изучение политической и юридической истории территориальных вод. Так родился magnum opus Мейера - получившая международное признание монография 1937 г. "Пределы юрисдикции в прибрежных водах". Мейер идет еще дальше Рестада, утверждая, что норвежские власти обладают полной юрисдикцией над рыболовными угодьями, которые традиционно разрабатывались норвежцами - то есть лежащими далеко за пределами четырехмильной зоны.

Шведский историк Саломон Крафт написал подробное исследование поморской торговли в северной Норвегии в первой половине XIX века. В изложении Крафта, торговые контакты между этими отдаленными регионами Норвегии и России развивались естественным путем, для удовлетворения потребностей населения. В работе Крафта ничто не указывает на то, что центральные российские власти играли важную роль в развитии этой торговли. Йенс Петтер Нильсен подметил существующую в обеих странах тенденцию к почти идиллическому описанию отношений между русскими и норвежцами до 1917 года, особенно в местной историографии. Премьер-министр Норвегии Гру Харлем Брундтланд даже утверждала, что Холодная война представляет собой исключение из тысячелетней истории мирных и добрососедских отношений между двумя странами... Однако, такую точку зрения затруднительно обосновать ссылкой на какие-либо источники. Наоборот, исследования демонстрируют, что непрерывные конфликты на Крайнем Севере происходили задолго до возникновения в середине XIX в. мифа о "русской угрозе". Гипербола, прозвучавшая из уст премьер-министра, скорее всего, объясняется появившейся после окончания Холодной войны надеждой на скорую нормализацию отношений между Россией и Норвегией, разорванных на местном уровне после революции 1917 г. Более того, премьер- министр стремилась к формированию новых принципов многостороннего сотрудничества в бассейне Баренцева моря. Учитывая это, не приходится удивляться тому, что наибольшее внимание историки уделяют наименее проблемному аспекту в российско-норвежских отношениях - поморской торговле.

Свидетельства современников


Взаимоотношениям между русскими и норвежцами на Крайнем Севере посвящены три серьезные работы, принадлежащие перу непосредственных свидетелей. Первая из них - доклад комиссии профессора Йона Эриксена, опубликованный в 1772 г. ("Размышления о предумышленных претензиях на русскую Лапландию и о других вопросах"). Эриксен утверждал, что отсутствие государственной границы на Крайнем Севере служит причиной для конфликтов и что такое состояние вещей позволяет русским заселять побережье Финнмарка. Он полагал, что следует покончить со статусом общих округов Нейден, Пасвик и Пейсен в качестве usum communem, договорившись об их разделе. Более того, он считал, что возникающие в Финнмарке проблемы порождаются в первую очередь наличием рыбных промыслов, возникших в 1740-х гг. Хозяйственная деятельность русских создавала "своего рода servitus realis на этих наследственных землях Его Величества", и Эриксен опасался, что в долговременной перспективе такое положение приведет к новым русским притязаниям. Однако, историческое право русских ловить рыбу на побережье Финнмарка было признано шведско-норвежскими властями в торговом договоре 1838 г. Эриксен подчеркивал, что вопрос о прохождении границы следует решить как можно скорее. Он также указывал, что у Норвегии име- ется больше исторических оснований претендовать на эти земли, чем у русского царя. Поскольку Эриксен писал свой доклад задолго до того, как Швеция уступила Финляндию России, его предложение ясно свидетельствует, что причиной конфликтов служило развитие экономики, а вовсе не новые государственные границы, проведенные в ходе и в результате наполеоновских войн... Второе из этих свидетельств - доклад Йенса Ратке, поданный в 1805 г. в Торговую коллегию... В 1800-1802 гг. Ратке совершил несколько поездок вдоль северного побережья Норвегии и России, в том числе для изучения рыбных промыслов. Он рисует картину оживленной экономической деятельности русских в Финнмарке, включавшей в себя рыболовство и торговлю. По его словам, русские используют более передовые методы ловли рыбы, чем те, что были в ходу у местных норвежцев и саамов. Более того, рыболовный сезон у русских более протяженный. В результате они создают угрозу традиционному образу жизни норвежцев и саамов. Кроме того, Ратке отметил рост поселений русских в восточном Финнмарке и упомянул о жалобах на них местных жителей. В целом Ратке описывает экономическую активность русских почти теми же самыми словами, к которым за тридцать лет до него прибегал Эриксен. Его рассказ дает представление о том, как в этот регион проникали новые рыболовные методы и торговля. Однако Ратке также не верил, что эта экспансия осуществляется по указке центрального российского правительства. Третье и самое красочное описание принадлежит перу Леопольда фон Буха. Как и двое предыдущих авторов, он тоже был ученым, путешествовавшим по северным территориям Норвегии и России. В том же ключе, что и Ратке, фон Бух описывает, как русские проникают на запад благодаря своей поразительной предприимчивости и энергии, но отмечает также, что норвежское население впало в полную зависимость от ввоза зерна из России. В своих наблюдениях и выводах он по большей части повторяет Ратке. По словам фон Буха, беспокойство по поводу русской активности более чем обоснованно: по всем фьордам и бухтам, вдоль всех островков у побережья полным-полно русских трехмачтовых судов. По его оценкам, в июле-августе в Финнмарке бывает по несколько тысяч русских. Помимо этого, он отмечал тенденцию к дальнейшей русской экспансии. Если прежде русские не появлялись западнее городка Вадсё, то теперь их можно встретить гораздо южнее, до самого Тромсё. Фон Бух в самых драматических тонах описывал последствия русской экспансии, заявляя, что воды у Вардё на целый год становятся русской вотчиной. Русские рыбаки захватили весь берег, а в море у постоянных норвежских и саамских поселений полным-полно русских кораблей. Их трюмы набиты рыбой, которую не видят жители Вардё, страдающие от голода. Год за годом прибрежное население все отчаяннее жалуется на то, что "русские губят нас, они лишают нас средств к пропитанию и мешают нам рыбачить". Общая черта этих трех докладов - акцент на двойственной природе взаимоотношений между русскими и норвежцами. С одной стороны, жизнь населения Крайнего Севера полностью зависела от торговли с русскими, которую было совершенно нечем заменить. С другой стороны, и население, и местные власти опасались, что это приведет к постоянному заселению побережья русскими и к полному вытеснению ими местных рыбаков. В целом, все три доклада подтверждают, что источником конфликтов в Финнмарке являлась эксплуатация природных ресурсов и что беспокойство норвежцев возрастало параллельно с усилением русской активности. Нет никаких сомнений, что антирусские настроения порождались приходом на Крайний Север модернизированного общества. В их основе лежали не искусственно созданные мифы, а подпитывавшие друг друга конфликт интересов и трения между различными этническими общинами.

В ежегодном докладе о состоянии королевства только что коронованный Карл XIII Юхан в феврале 1818 г. информировал парламент о том, что правительство вынуждено положить конец беспорядкам в Финнмарке и защитить простой народ от насилия, которому он подвергается от иностранных рыбаков и купцов в этой отдаленной части королевства. Очевидно, что в годы, последовавшие за провозглашением норвежской независимости в 1814 г., в Финнмарке сложилась намного более серьезная ситуация, чем та рисуемая многими историками почти идиллическая картина, которая получила признание в политическом дискурсе.

Принятие контрмер: восстановление крепости Вардёхус и военно-морские экспедиции 1816-1819 гг.


Беспокойство по поводу русской активности имело своим следствием не только доклады комиссий, рассказы путешественников, дипломатические предложения и официальные постановления. Помимо этого, Норвегия стремилась к суверенитету над спорными землями и проводила активную политику консолидации своей территории. О том, насколько серьезно правительство расценивало ситуацию, свидетельствует возвращение гарнизона в крепость Вардёхус (северо-восточный форпост Норвегии с начала XIV в.) и принятие тех мер, о которых Карл-Юхан докладывал парламенту в 1818 г. Старая крепость Вардёхус обветшала и утратила военное значение к концу XVIII в. В правительственном меморандуме 1793 г. констатировалось, что из-за степени разрушения крепость не может выполнять никаких военных функций и ее надлежит упразднить. Однако, по сообщению Леопольда фон Буха, как только крепость закрыли, в этот район вернулись русские. Поэтому король уже в 1800 г., через два года после упразднения крепости, решил вернуть в нее гарнизон. В 1807 г. фон Бух заявлял о колоссальном значении крепости: если Финнмарк не стал русской провинцией, так только благодаря наличию в крепости капитана, лейтенанта и примерно 20 солдат. Их присутствие гарантировало, что этот отдаленный регион останется в составе королевства. Если бы не крепость, то политические связи Финнмарка с Копенгагеном были бы разорваны из-за торговли зерном, привязывавшей Финнмарк к Архангельску, и заселения побережья русскими. Еще более важную роль, чем существование гарнизона, сыграли другие меры, направленные на утверждение норвежского суверенитета. В ситуации, когда норвежский флот был расформирован, а молодая нация боролась за политическое выживание из-за катастрофической нехватки финансов, власти страны все же сочли необходимым три года подряд, начиная с 1816 г., в летние месяцы отправлять в Финнмарк вооруженные военно-морские экспедиции. Военно-морское командование предписывало экспедициям "поддерживать королевскую власть и охранять порядок в гаванях и прибрежных водах", а при необходимости прибегать к силе, "не считаясь с возможным превосходством противника". Ситуация считалась столь серьезной, что впервые в истории молодого государства власти сочли необходимым воспользоваться силовыми методами. Самый важный источник по истории этих экспедиций - дневник младшего лейтенанта Томаса Коноу... 19-летний Томас Коноу был капитаном вооруженной шхуны "Аксель Торсен".

В середине февраля 1816 г. старший лейтенант Хартвиг Каспер Кристи, командующий береговой флотилией, размещенной в средней Норвегии, в Тронхейме, получил приказ о подготовке к первой из этих экспедиций. Эскадра вышла из Тронхейма 7 мая. Кристи было поручено на море и на суше охранять суверенные права Норвегии на побережье Финнмарка... Согласно Томасу Коноу, офицеры узнали о цели экспедиции лишь по прибытии в Вадсё в начале июля. Зачитанный команде приказ гласил, что главная задача экспедиции - надзирать за деятельностью русских, которые незаконно ловят рыбу, строят дома там, где им вздумается, и не платят пошлин. Помимо этого задания, от эскадры требовалось проведение картографических работ, поскольку не существовало морских карт побережья северной Норвегии... Кроме того, не имелось ни лоций, ни организованной прибрежной лоцманской службы, ни списка гаваней, якорных стоянок и мест, пригодных для причаливания. Насколько скудна была информация о северных территориях, стало очевидно уже после 1814 г. Из донесений полковника Бенони Оберта о состоянии норвежских крепостей и береговых батарей видно, что власти даже не располагали сведениями об укреплениях в этой части страны. Комиссия, созданная для проведения инспекции, не имела практической возможности посетить укрепления на Крайнем Севере. Соответственно эта задача была поручена финнмаркской эскадре. Военная-морская экспедиция выяснила, что крепость Вардёхус не имеет военного значения, несмотря на то, что в нее недавно вернули гарнизон, а крепостные стены и постройки были подновлены. Из этого видно, насколько слабо были интегрированы эти области в жизнь страны. Подойдя к Хаммерфесту, экспедиция впервые встретилась с русскими на норвежской территории. Их заметили и на суше, и на море, в характерных лодках (lodjer). Томас Коноу отмечал, что все побережье от Хаммерфеста до Варангер-фьорда было полно русских рыбаков и купцов, хотя их точной численности он не указывал. Однако, в 1820 г. в журнале Budstikken говорилось, что ежегодно в тех водах насчитывалось до 200 русских лодок и сотни двухмачтовых судов.

Военно-морские экспедиции 1817 и 1818 гг. затруднительно реконструировать с той же полнотой, что и экспедицию 1816 г. Однако очевидно, что все эти экспедиции руководствовались одними и теми же приказами; известно также, что главному чиновнику Финнмарка было велено нанять двух русских переводчиков для экспедиции 1817 г. Однако, экспедиция 1816 г., по мнению властей, прошла успешно. В январе 1817 г. Хартвиг Каспер Кристи получил от военно-морского командования депешу, в которой шведский губернатор Норвегии выражал свое удовлетворение, такую же оценку экспедиции дал в марте кронпринц Карл-Юхан. Экспедиции в Финнмарк, по-видимому, выполнив поставленные перед ними задачи, через три года были прекращены. В своем докладе о состоянии королевства за 1818 г. кронпринц подчеркивал, как важно, что у Норвегии сохранилось достаточное число военных кораблей, способных защищать честь Его Величества и королевства и охранять торговлю. В следующий раз флот вновь посетил Финнмарк лишь во время эпидемии холеры в начале 1830-х гг. Из этого видно, что военно-морские экспедиции смогли обеспечить суверенитет Норвегии над Финнмарком. В 1820 г. журнал Budstikken подтверждал это, сообщая, что флот взял ситуацию под контроль. Военные меры, предпринятые норвежским правительством, демонстрируют, что оно считало необходимым пресечь вторжение российских подданных в Финнмарк, и Томас Коноу сообщает, что руководствуясь полученным приказом, эскадра несколько раз прибегала к силе. Но следует также подчеркнуть скромность этих мер: норвежское правительство, очевидно, не считало, что проблемы в Финнмарке созданы целенаправленной деятельностью российских властей. Как восстановление крепости Вардёхус, так и военно-морские экспедиции в Финнмарк в принципе замышлялись как чисто полицейские меры.

Границы и территориальные права


Одна из главных причин для развития конфликта между двумя народами крылась в том, что русская экспансия в этот регион не имела преграды в виде установленной границы между Норвегией и Россией. В состав приграничных территорий входили обширные общие округа (Нейден, Пасвик и Пейсен), населенные коренными народами региона. В 1814 г. единственным договором о границе оставался заключенный в 1751 г. договор между объединенным королевством Дании и Норвегии и Швецией, в котором содержались два положения: одно - касавшееся условий демаркации границы к югу от общих округов, и второе, известное как статья о лапландцах (саамах) - оговаривавшее права коренного народа на выпас скота, рыбную ловлю и охоту в этих округах. Когда в 1721 г. после Великой Северной войны здесь всерьез начали развиваться рыбные промыслы и региональная торговля, Крайний Север не был ни юридически, ни административно подготовлен к такой экономической экспансии, и со временем стало ясно, что договор 1751 г. абсолютно недостаточен для предотвращения трений, порождаемых ростом экономической активности и захватом новых земель и водных пространств. Помимо нерешенного вопроса о границе в общих округах, и норвежцы, и русские заявляли о своих исторических правах на территории соседей. Датские и норвежские короли в течение столетий претендовали на земли Кольского полуострова. Именно поэтому королевские чиновники в Финнмарке с целью сбора налогов в 1613-1813 гг. предпринимали экспедиции на Колу, в район от Нейдена до Поноя. В свою очередь, русские заявляли о своем праве облагать налогами земли вплоть до Малангена на западе. Однако, после 1600 г. русские не собирали налоги западнее Варангера. Норвежские короли еще со средних веков рассматривали земли западнее Варангер-фьорда как норвежскую территорию и в XIV в. построили крепость Вардёхус, выполнявшую роль северо-восточного форпоста страны. Земля к востоку от Варангер-Фьорда никогда не считалась входящей в состав собственно Норвегии, однако в годы, предшествовавшие подписанию норвежско-российского договора 1826 г. о границе, Норвегия завладела ее значительной частью.

Оскар Альберт Йонсен показывает, что норвежцев на урегулирование вопроса о границе подвигла участь Финляндии. Изданный в августе 1816 г. королевский указ требовал уточнить прохождение границы со Швецией в соответствии с договором 1751 г., причем линию границы следовало провести через общие округа от Скеккемьёкса до Северного Ледовитого океана. Этот указ представлял собой очередную норвежскую инициативу по установлению постоянной границы с Россией. Но она не принесла скорых результатов. Решение отправить в Финнмарк военно-морскую экспедицию было принято еще до королевского указа и представляло собой одну из многочисленных попыток Норвегии обеспечить консолидацию земель на Крайнем Севере. Кроме того, вопрос о прохождении морской границы был решен в 1814 г. лишь частично. Ни одна страна в то время не претендовала на точное определение протяженности своих территориальных вод, и нам не известно никаких датско-норвежских карт, на которых были бы как-то обозначены или упомянуты морские границы. Но в то же время в различных целях практиковалось проведение морских границ на основе исторических прецедентов. Существовало четыре основные категории морских границ: карантинные границы на время эпидемий, таможенные границы, границы рыбных промыслов и границы нейтральных вод. Расстояние, отделявшее эти границы от берега, менялось от страны к стране.

В норвежской юридической и исторической традиции вышеупомянутый правительственный меморандум 1812 г. рассматривается как первая попытка юридически закрепить общий принцип проведения морской границы в четырех милях от берега. Более того, величина в четыре мили как ширина территориальных вод фигурирует в нескольких королевских указах, изданных еще в XVIII веке. Но такое представление о протяженности территориальных вод не годилось для решения вопроса о принадлежности рыбных промыслов, о чем свидетельствуют и конфликты с русскими рыбаками в Баренцевом море. Дело в том, что в меморандуме 1812 г. прохождение морских границ регламентировалось только в отношении призового права, а о рыбных промыслах там ничего не говорилось. Тем не менее, в ходе развернувшейся в первой половине XX в. борьбы за четырехмильный морской лимит на этот меморандум ссылались как на историческое доказательство давней норвежской традиции во всех случаях проводить морскую границу в четырех милях от берега. Фактически меморандум 1812 г. стал известен публике лишь в 1830 г., после того, как Й. Хр. Берг издал свою историю армейских резервов. Соответственно ни русские власти, ни рыбаки не могли знать о необъявленной морской границе. Стоит ли говорить, что официальный указ о территориальных водах не стали бы хранить в секрете. Нет никаких свидетельств о том, что русские власти когда бы то ни было выражали протест против традиционных морских границ. Наоборот, фон Бух утверждает, что русские подданные, промышлявшие рыбу у побережья Финнмарка, никогда не заявляли, что находятся в российских водах. Четырехмильная ширина территориальных вод в конце концов была признана Россией и включена в торговый договор 1838 г. Кристофер Мейер утверждает, что прибрежные воды разделялись на внутренние и внешние воды так называемой политической береговой линией, которая проходила в четырех милях от берега, в целом следуя его очертаниям. Внутренние воды, согласно Мейеру, имели тот же юридический статус, что и сухопутная территория, и соответственно любая деятельность в их пределах безусловно подпадала под действие королевских законов. Протяженность внешних территориальных вод зависела от того, с какой целью они использовались; существовали самые разные исторические прецеденты, определявшие проведение рыболовных, таможенных и карантинных границ. Спорное утверждение Мейера сводится к тому, что применительно к рыболовным угодьям Норвегия издавна считала своими даже те воды, которые находятся далеко за пределами четырехмильной полосы, признанной международно лишь в качестве нейтральных вод и в отношении призового права. Источники по военно-морским экспедициям в Финнмарк в целом подтверждают эту точку зрения. В приказах, данных экспедициям, не содержалось никаких явных упоминаний о рыболовных границах. Правда, Томас Коноу отмечал, что русские ловят рыбу непозволительно близко к берегу, но из его же записок следует главное - что король разрешал русским заниматься рыбной ловлей за пределами четырехмильной зоны. Отсюда можно сделать вывод, что воды за пределами четырехмильной зоны в отношении рыболовства находились под королевской юрисдикцией, раз король мог давать разрешение на их использование. Таким образом, конфликты 1810-х гг. показывают, что положения XVIII века не утратили к тому времени своей силы, то есть традиционные рыболовные угодья считались находившимися под королевской юрисдикцией вне зависимости от их расстояния от берега.

Но хотя ряд указов защищал суверенные права Норвегии и оговаривал права русских на рыболовство, торговлю и временные поселения в Финнмарке, оставалась одна важная проблема: отсутствие контролирующих институтов. Норвежского военного присутствия в Финнмарке было недостаточно для обеспечения суверенитета над этими землями. Соответственно задача поддержания существующего юридического режима была возложена на экспедиции, посылавшиеся в Финнмарк. Эти экспедиции обеспечивали порядок лишь на несомненно норвежских территориях к западу от спорных округов. В дневнике Томаса Коноу содержится масса свидетельств того, что норвежский суверенитет в Финнмарке оспаривался российскими подданными по их собственной инициативе; с другой стороны, нет никаких данных о том, что российские власти выступали против юридического режима Финнмарка. Самым серьезным вызовом, вставшим перед экспедициями, было создание русских поселений. Впервые Коноу отмечает этот факт в своем дневнике по прибытии в Киберг 3 июля 1816 г. Эскадра заранее была предупреждена о том, что там построено множество домов. Коноу поражался тому, как русские сумели построить "целый город" в такой близости от крепости Вардёхус. В следующий раз он упомянул о русском поселении 10 июля, находясь у Хамнинсберга. Обитателям обоих поселений было приказано до осени разобрать свои дома. Месяцем позже экспедиция обнаружила еще одно русское поселение. 11 августа в Гамвике старший лейтенант Кристи арестовал нескольких русских, построивших дома у гавани. На самом деле, они обладали законным правом землепользования, но строить дома им не позволялось. В тот же день Коноу проинспектировал в Берлевоге место, на котором прежде стоял склад. После того, как его снес некто Михаил Остров [Michalew Aasttroff], другой русский построил дом на его месте. Ему было приказано разобрать дом перед отбытием из Норвегии. Когда экспедиция 23 августа прибыла в Ботсфьорд, выяснилось, что за лето русские построили там несколько новых домов, невзирая на прежние предупреждения. Эти дома было приказано снести на следующий же день, в противном случае дома были бы снесены десантным отрядом. И вооруженная шхуна, и куттер изготовились к бою. Из носовой пушки был сделан предупредительный выстрел, орудия на обоих кораблях были заряжены снарядами, рассчитанными на поражение живой силы. Русские на следующий день так и не начали разбирать дома, прислав вместо этого на вооруженную шхуну делегацию из трех человек. Они попросили проявить снисходительность и принесли подарки - хлеб и пряники. Но старший лейтенант Кристи остался непреклонен. Не дождавшись сноса домов, в полдень он приказал высаживать десантный отряд из 28 человек, из которых половина имела оружие. Одновременно вооруженная шхуна навела свои орудия на русскую деревню. Лишь после этого русские послушались приказа и к шести вечера все дома были разобраны.

Строительство постоянных русских поселений, разумеется, рассматривалось как самая серьезная угроза норвежскому суверенитету. Согласно официальным положениям, русские не имели права строить дома и оставаться в Норвегии на зиму. Военно-морские экспедиции выяснили, что самочинные русские поселения в первую очередь создаются на полуострове Варангер. Собственно, только там эти поселения и были зафиксированы, за исключением Гамвика на полуострове Нордкин. Заселение восточного Финнмарка русскими было прямым следствием развития рыболовства и торговли. Русские поселенцы в основном представляли собой рыбаков, реже - купцов, нуждавшихся в сухопутных базах, которые им разрешалось строить на летний сезон. Однако, нет особых сомнений в том, что незаконные поселения возникали вследствие общего экономического роста в регионе, отнюдь не являясь составной частью "колонизационного" процесса, организованного или поощряемого центральными российскими властями, несмотря на то, что такие опасения вновь и вновь раздавались среди местного населения в северной Норвегии.

Развитие сезонного рыболовства


Как уже упоминалось, после Великой Северной войны сезонное рыболовство у побережья Финнмарка претерпело важные изменения. В нем стали участвовать жители других областей северной Норвегии и поморы, жившие по берегам Белого моря. Деревни Хаммерфест, Тромсё и Вардё к концу XVIII в. получили муниципальные привилегии (Вадсё - в 1833). Таким образом, развитие рыболовства и торговли способствовало общему экономическому росту в этой части страны. Однако рыбные промыслы не принесли с собой сколько-нибудь значительных изменений в Финнмарке вплоть до конца XIX в., главным образом из-за того, что рыбаки прибывали из России и из других частей северной Норвегии. При этом исследователям неизвестны какие-либо существенные столкновения между норвежцами и русскими в XVIII в., поэтому конфликты, происходившие после 1814 г., рассматриваются как исключение. Город Хаммерфест считается первопроходцем в деле модернизации рыболовства на Крайнем Севере. Томас Коноу рисует живописную картину этого маленького городка, подчеркивая изобилие рыбы в окружающих водах. В море было полным-полно лодок, а улицы были настолько завалены рыбьими внутренностями, что с трудом удавалось удержаться на ногах. После завершения наполеоновских войн в 1815 г. доля норвежцев, занятых на этих рыбных промыслах, заметно сократилась, в то время как русские ничуть не уменьшили своей активности. Даже в 1820 г. сообщалось, что число русских рыбаков в этих водах постоянно возрастает. Однако и норвежское правительство, и местное население после 1814 г. воспринимали русское присутствие как угрозу, главным образом из-за изменения соотношения между норвежцами и русскими, а не из-за реального наплыва последних. Леопольд фон Бух отмечает важную характерную черту русских, по большей части ускользавшую от внимания норвежских историков, а именно - "поразительную изобретательность и предприимчивость", которая составляла разительный контраст с беспорядочным подходом норвежцев в смысле методов рыбной ловли.

Возможно, норвежцы были слишком бедны и могли ловить рыбу лишь на удочку поблизости от мест своего проживания, но помимо этого, многие из них были "ленивы, погрязнув в нищете и пьянстве". При этом русские не только отличались трудолюбием и настойчивостью, но и применяли гораздо более передовые методы рыбной ловли. Весной они ловили наживку, которую увозили в Россию, а летом возвращались для участия в собственно лове. В целом фон Бух был весьма впечатлен русской активностью в Финнмарке, хотя и разделял страхи норвежцев, тревожившихся за свое будущее. Йенс Ратке пришел в отношении русских к аналогичным заключениям. Отсюда легко сделать вывод, что местные представления о русской угрозе были порождены в начале XIX в. конфликтами из-за рыбных промыслов. Сезонный наплыв русских с Белого моря и норвежцев с юга страны воспринимался местными жителями как вторжение. Более того, сезонные рыбаки использовали более передовые методы ловли, чем местное население. Местные жители ловили рыбу с берега, русские же, плавая на лодках, расставляли рыболовные снасти вдоль всего берега. Разумеется, улов местных рыбаков от этого сокращался. Принятые у саамов сложные и экологи- чески сбалансированные принципы дележа пастбищ и распределения других прав в XVIII веке постепенно отмирали. Томас Коноу отмечает резко возросшую эксплуатацию местных ресурсов и соответствующее давление, которому подвергалась саамская культура. Датско-норвежские власти стремились регулировать русскую активность в Финнмарке с середины XVIII века. Согласно рескрипту 1747 г., русские не имели права ловить рыбу ближе чем в четырех морских милях от берега, а каждая рыбацкая лодка должна была платить налог. Однако, Томас Коноу пишет, что русские уклонялись от выплаты пошлины на рыбу, вывозимую в Россию. Развитие торговли и рыболовства в XVIII в. в конце концов обеспечило русским подданным определенные привилегии в Норвегии, известные как "кибергские права" и ученные в торговом договоре 1838 г. В соответствии с договором, русские рыбаки имели право на период рыболовного сезона устраивать в Киберге временную сухопутную базу. Норвежские рыбаки получили аналогичное право на мурманском побережье. Это свидетельствует о том, что и русские, и норвежские власти к тому моменту признали, что их подданные обладают определенными историческими правами на соседних территориях.

Поморская торговля


Термином "поморская торговля" называют коммерческую деятельность российских подданных - поморов, жителей побережий Белого моря, - которые летом прибывали в Финнмарк, ведя со своих кораблей торговлю с местным населением. Главным образом они продавали зерно, а также веревку и рыболовные снасти, покупая взамен норвежскую рыбу, шкуры и ремесленные изделия. Кроме того, торговали здесь и постоянно жившие купцы, а также велся бартерный обмен. Рост поморской торговли являлся прямым следствием развития рыбных промыслов. Нет особых сомнений в том, что поморская торговля приносила пользу населению региона - многочисленные свидетельства говорят о том, что местные общины относились к ней крайне одобрительно. Большинство историков, писавших о поморской торговле, рассматривали это явление с местной точки зрения, поэтому и в источниках, и в исторической литературе она обычно подается в позитивном ключе. Соответственно, существует тенденция игнорировать проблемы, связанные с этой торговлей, и отсутствие контроля за ней со стороны властей. Очевидно, что русские купцы создавали сложности главным образом для должностных лиц, но не для населения в целом. В локальном плане эта торговля не влекла за собой никаких достойных упоминания конфликтов между норвежцами и русскими. Однако у датско-норвежских властей из-за нее время от времени могли возникать сложности вследствие ограниченной возможности следить за соблюдением законов о налогах и монопольных правах.

Последние принадлежали купеческим домам Копенгагена, которые относились к поморской торговле с неприязнью. Основное впечатление, которое можно вынести из изучения исторических материалов, сводится к тому, что поморская торговля после 1814 г. служила важнейшим связующим звеном между Россией и Норвегией. И с норвежской, и с российской стороны границы жизнь населения зависела от этого обмена. И эта зависимость ставила власти в тупик - они не знали, как поставить поморскую торговлю под кон- троль, несмотря на несколько попыток полностью ее пресечь. Йенс Ратке свидетельствует, что населению Финнмарка нравилось торговать с русскими и что рыбная ловля велась здесь с большим усердием, пока рыбу удавалось сбывать русским. Но он же указывает на ряд проблем, присущих торговле в Финнмарке. В частности, его тревожила крупномасштабная продажа крепких напитков и табака. Эти новые товары особенно негативным образом сказывались на образе жизни саамов. Леопольд фон Бух отмечал, что русские не всегда соблюдали правительственные постановления и норвежские законы. Но он же обращал внимание на популярность поморской торговли. Хотя русских купцов иногда обвиняли в мошенничестве, местное население всегда с энтузиазмом "ожидало прибытия русских". По данным Саломона Крафта, объем поморской торговли в XVIII в. был относительно невелик. Настоящий прорыв наблюдается лишь после 1800 г. Вследствие этого первые годы XIX века заслуживают особо пристального изучения. Томас Коноу подтверждает, что положения о торговле часто нарушались и что местные власти главным образом старались добиться соблюдения законов об экспорте и таможенных правил. Нарушение законов и положений было для них неприемлемо, но в то же время у них не было возможности повлиять на торговцев. Монополию на торговлю в Финнмарке в 1681 г. получил ганзейский город Берген. Но бергенские купцы утратили свои привилегии в 1715 г. За этим последовал период практически свободной торговли на севере, продолжавшийся до 1728 г. С того времени монопольные права были дарованы купеческим домам Копенгагена, которые сохраняли свои привилегии вплоть до либерализации торговли в 1789 г. Кроме того, в Финнмарке велась и королевская торговля. Однако, следить за соблюдением монопольных прав в крайнем северном регионе королевства оказалось невозможно.

С одной стороны, обладавшие монопольными правами городские торговые дома стремились избавиться от конкуренции со стороны русских, поскольку она подрывала их экономическое положение. Но с другой стороны, для рыбацких общин непосредственная торговля с русскими была чрезвычайно выгодна. Поскольку местные жители зависели от русских товаров, им волей-неволей приходилось нарушать законы и правила. Отдаленность Финнмарка влекла за собой отсутствие реальной альтернативы импорту зерна из России. Поморская торговля временами становилась даже жизненно необходимой для населения Крайнего Севера. Поэтому она была в 1787 г. легализована, с одновременным аннулированием существовавших торговых привилегий. Согласно новому постановлению от 1796 г., на период с 15 июля по 15 августа дозволялась прямая торговля между местными рыбаками и русскими купцами. Впоследствии вплоть до 1814 г. прямая торговля развивалась беспрепятственно. Зависимость северной Норвегии от торговли с Россией в полной мере проявилась во время британской блокады, последовавшей за войной 1807 г. Начиная с 1809 г. прямая торговля между норвежцами и русскими в Финнмарке разрешалась почти без всяких ограничений. Однако в 1814 г., с окончанием войны, это разрешение было отменено. Отправка военно-морских экспедиций, в частности, служила цели восстановить ограничения на прямую торговлю. Но уже в 1818 г. правительству пришлось отказаться от этих попыток, и прямая торговля была снова либерализована. Одной из задач, порученных финнмаркским эскадрам, был надзор за соблюдением таможенных правил, и Коноу отмечал в своем дневнике, что русские не платили пошлин. Летом 1816 г. эскадру поставили в известность о том, что, согласно новому королевскому указу, русские не должны платить пошлин на товары, вывозимые из Норвегии, однако им следует предъявлять на таможне свои грузы. В целом, особенности поморской торговли делали соблюдение официальных требований крайне непростой задачей. Жители этого региона, независимо от подданства, фактически создавали у себя самодостаточную экономику с участием взаимозависимых сторон. Кроме того, в Норвегии наблюдались конфликты интересов между местным населением, местными торговыми домами, торговыми домами, получившими королевскую привилегию, и центральными властями. Успех усилий по консолидации страны, предпринимавшихся после обретения Норвегией независимости в 1814 г., по сути зависел от разрушения юридическими и силовыми методами транснациональной экономики на северной периферии Норвегии и России. Но эту задачу удалось бы решить лишь в случае появления альтернативных источников снабжения и рынков, составляющих основу для экономических транзакций. Поэтому было крайне затруднительно наладить пограничный контроль, имеющий целью разрушение местной экономики, во многих отношениях представлявшей собой единое целое.

Заключение


Одним из отправных пунктов для данного исследования являлось выдвинутое историками, и не только ими, мнение, что идея о русской угрозе представляла собой политическую фикцию, взятую на вооружение норвежской социальной элитой с середины XIX в. Утверждается, что эта идея была совершенно чужда населению Финнмарка, имевшему давние и тесные связи с Россией. После завершения Холодной войны этот подход породил идиллическую тенденцию, свойственную историческим работам об отношениях между Россией и Норвегией на Крайнем Севере. Другой отправной точкой служило намерение определить характер конфликтов на севере с целью выяснить, существуют ли какие-либо элементы преемственности по отношению к текущей ситуации. Как мы видим, четко выраженные конфликты интересов между различными группами жителей Крайнего Севера существо- вали задолго до возникновения идеи о российских экспансионистских замыслах. Протекционистские меры, применявшиеся норвежскими властями, были вызваны поведением российских подданных до и после 1814 г. Соответственно в основе этих мер лежало не столько свойственное политической элите ощущение русской угрозы, сколько всевозможные банальные конфликты, возникавшие по поводу рыболовства, торговли и незаконных поселений.

У норвежских властей не было особых причин считать, что инциденты на Крайнем Севере вызваны экспансионистскими замыслами российского государства. Эти конфликты рассматривались как неизбежное следствие экономической деятельности в почти ненаселенном, неразвитом, неисследованном и не подчиняющемся законам регионе, который к тому же оказался богат естественными ресурсами. Норвежское правительство продемонстрировало заметную решимость в стремлении укрепить свои позиции в Финнмарке. Военно-морским экспедициям предписывалось использовать все необходимые меры для защиты национальных интересов, и те без колебаний исполняли этот приказ. Учитывая крайнее неравенство сил между Норвегией и Россией можно предположить, что русские предприняли бы решительные контрмеры, если бы их стратегические замыслы натолкнулись на сопротивление слабого в военном отношении соседа. Но этого не произошло. Причина, вероятно, была в том, что российское правительство мало интересовалось Крайним Севером, тем самым предоставив Норвегии полную свободу действий.

Военно-морские экспедиции в Финнмарк предпринимались в момент зарождения нескольких конфликтов, связанных с установлением суверенитета над Арктикой и ее экономическим использованием. Проникновение на Крайний Север, происходившее в XIX и XX вв., порождало новые трения. Российские подданные первыми покусились на норвежские рыболовные интересы и территориальные права в этом регионе, однако со второй половины XIX в. наблюдается появление новых игроков, проникавших и на национальные территории, и на ничейные земли (terra nullius) Крайнего Севера: свои претензии заявляли рыбаки, охотники, старатели, шахтеры, исследователи и ученые из многих стран. Однако, до самой Первой Мировой войны в регионе не происходило вооруженных конфликтов - случались лишь инциденты, требовавшие применения обычных полицейских мер. Парижская конференция 1920 г. признала права Норвегии на архипелаг Шпицберген, но поскольку все стороны, подписавшие договор, получили полное право на эксплуатацию природных ресурсов архипелага, вплоть до Второй Мировой войны никаких серьезных политических конфликтов в связи с этим не возникало. Заявленные в 1921 г. претензии советской власти на двенадцатимильную ширину территориальных вод и аннексия всех сухопутных земель между Северным полюсом и северным побережьем России в 1926 г. создали проблемы для рыбаков и охотников, лишившихся доступа к традиционным рыболовным и охотничьим угодьям на кольском берегу до горловины Белого моря и в Арктике.

Пирьо Саариниеми утверждает, что невзирая на обширные контакты, географическую близость и сходные условия проживания, "материальные и нематериальные культуры" норвежцев и поморов "тем не менее принципиально отличаются друг от друга". Томас Коноу оставил нам красочные рассказы о том, как норвежские офицеры столкнулись с этими различиями в менталитете, образе жизни и культуре. Хотя в современной исторической литературе культурным различиям почти не уделяется внимания, в исторических источниках они то и дело бросаются в глаза. Можно сказать, что хотя в начале XIX в. между двумя странами не существовало государственной границы, между различными народами региона тем не менее пролегали заметные культурные "границы". В целом данное исследование показывает, что в основе руссконорвежских конфликтов в Финнмарке и в спорных округах лежали не абстрактные или иррациональные идеи об угрозе со стороны соседа, а достаточно банальные разногласия в отношении прав и границ. Проникновение на ничейные территории порождало новые контакты между различными этническими группами и культурами. Однако никаких серьезных конфликтов между российским и норвежским правительством не возникало до Второй Мировой войны, когда министр иностранных дел СССР Молотов заявил о непризнании норвежского суверенитета над Шпицбергеном. Поэтому было бы нелогично анализировать отношения между русскими, норвежцами и саамами на Крайнем Севере лишь с точки зрения международных отношений и вопросов безопасности. Честный исследователь должен относиться к заявлениям о тысяче лет мира и дружбы как к таким же "сфабрикованным мифам", что и миф о "русской угрозе".

В данном регионе весьма четко просматривается один из исторически сложившихся механизмов возникновения конфликтов. Последние неизменно следуют за открытием новых ресурсов и внедрением выгодных методов их эксплуатации. Суть проблемы часто состоит в том, что эти ресурсы находятся в регионах, где местная власть слаба или вовсе отсутствует. Поэтому разработке ресурсов зачастую сопутствует заявление прав на соответствующие сухопутные и водные территории либо их аннексия. Возможно, при более пристальном изучении мы выявим еще одну закономерность. Регион, рассматриваемый в данной статье, был затронут Первой Мировой войной, но отнюдь не в связи с местными конфликтами из-за границ и ресурсов. Конфликты в Арктике, происходившие в межвоенный период, не влекли за собой серьезного резонанса в международных отношениях. Однако политическая конфигурация, сложившаяся во время Второй Мировой войны и в ходе Холодной войны, превратила Арктику в регион геостратегической конфронтации, когда даже решение традиционных конфликтов по поводу границ и ресурсов приходилось искать в рамках многосторонней системы безопасности. После падения Берлинской стены аспекты безопасности на Крайнем Севере отступили на второй план, и можно предположить, что в регион вернулась история. Очередные конфликты отныне решаются на двусторонней основе, но вполне может быть, что рано или поздно ситуация снова изменится.

Настоящий текст - сокращённый вариант статьи (опущены ссылки на литературу), на русском языке впервые опубликованной в издании: РУССКИЙ СБОРНИК: Исследования по истории России / Ред.-сост. О. Р. Айрапетов, Мирослав Йованович, М. А. Колеров, Брюс Меннинг, Пол Чейсти. Том VIII. М., 2010.
Автор: Кристиансен Том (Tom Kristiansen) - старший научный сотрудник Норвежского института оборонных исследований (Norwegian Institute for Defence Studies, Осло)
Первоисточник: http://www.regnum.ru/news/1463778.html


Мнение редакции "Военного обозрения" может не совпадать с точкой зрения авторов публикаций

CtrlEnter
Если вы заметили ошибку в тексте, выделите текст с ошибкой и нажмите Ctrl+Enter
Читайте также
Комментарии 9
  1. ЛЕХА блин 7 ноября 2011 07:47
    Бедные норвежцы- я сейчас заплачу.
    ЛЕХА блин
    1. Vadivak 7 ноября 2011 10:03
      Беда для Норвегии не русские, а тот африканский триппер который они к себе завозят добровольно

      12 января 2009 года, когда сомалийские пираты напали на норвежское судно, потомки викингов, не только отбились с честью, а оставшихся морских разбойников, чтобы они больше походили на пиратов, выкололи им по одному глазу и отрубили по одной ноге, после чего выпустили на берег. (в действительности троих пиратов убили) это не понравилось их соотечественникам (сомалийцам) в Норвегии, и поэтому уже в марте, толпы социальных паразитов устроили митинг протеста, кстати сказать разрешенный, у парламента Норвегии с требованием «прекратить убийства мирных рыбаков».

      «Это плохая страна, плохой народ, плохая религия. Белые люди дураки, мы их грабим и убиваем по всему Миру, а они нам еще и пособие платят. Я не буду работать, я что ? Пусть былые люди работают». Это откровенные признания «Черной торпеды» бывшего пирата Джемы живущего в трехкомнатном доме в Норвегии.
      Норвежская статистика, упорно твердит нам, что только 2% сомалийцев честно работают и платят налоги, остальные ведут паразитический или криминальный образ жизни, а нередко сочетают эти два качества. И никто не может ничего изменить, пройдена точка не возврата….
      1. Алексей Приказчиков 7 ноября 2011 13:48
        Главное нам в это дерьмо не вляпаться а кстати даешь завоевание норвегии и спасение мирных викингов wink
        Алексей Приказчиков
      2. Денис 8 ноября 2011 03:16
        а заботливо принятая маленькая,рыл 30 всего,чеченская семейка после этой дрянной возни с Будановым?
      3. Krilion 8 ноября 2011 04:13
        12 января 2009 года, когда сомалийские пираты напали на норвежское судно, потомки викингов, не только отбились с честью, а оставшихся морских разбойников, чтобы они больше походили на пиратов, выкололи им по одному глазу и отрубили по одной ноге, после чего выпустили на берег.

        какая замечательная идея..уважаю за это норвегов...
  2. vitvit123 7 ноября 2011 09:17
    Мощный Северный флот ( лучше все ) и все будет хорошо !
  3. kagorta 7 ноября 2011 16:09
    Ракетное вооружение каждому сейнеру и вертолеты рыб заводам! wink И пусть как АУГ ходят. А капитаны у них найдутся. Один кэп Электрона чего стоит.
  4. Свой 7 ноября 2011 17:17
    Опять что-то копают под нас
  5. lightforcer 7 ноября 2011 20:24
    Господи, вы статью то читали? Хоть заголовок прочитайте.
    lightforcer

Информация

Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Картина дня