Дуэль русской собаки и немецкого пса

Дуэль русской собаки и немецкого пса


Широкое использование собак во всех армиях мира началось в годы Первой мировой войны и приобрело настолько широкие формы ко Второй мировой войне, что остаётся только диву даваться. Например, немецкие дрессировщики, получив приказ от Гитлера, пытались научить собак говорить по-немецки. Ещё можно вспомнить, как немцы использовали собак для переноски почтовых голубей.

Союз человека и собаки зачастую проявляется на прочность в самых неожиданных ситуациях, а в военное время особенно. Собаки использовались в качестве поводырей, санинструкторов, подрывников-истребителей танков, связных и связистов, охранников, кинологов, дозорных, ездовых, разведчиков, подносчиков патронов. Собак использовали для обнаружения замаскировавшихся снайперов. А ещё собаки давали мощную моральную основу. Жители одного из донских хуторов, увидев поверженную немецкую овчарку, говорили: «То и с Гитлером будет», находя в этом случае капли надежды на скорое освобождение.


Дуэль русской собаки и немецкого пса


В ходе торжественного парада 1945 года в колоннах прошли и собаки рядом со своими проводниками, а одну из них, Джульбарса, несли на руках, поскольку он ещё не оправился после своего ранения, полученного в ходе разминирования. Эта собака получила боевую награду «За боевые заслуги» за обнаружение 468 мин и 150 снарядов. За годы войны собаки-миноискатели, по разным данным, обнаружили более 4 миллионов мин.

В личном деле колли Дика записано: «Призван на службу из Ленинграда и обучен минно-розыскному делу. За годы войны обнаружил более 12 тысяч мин, принимал участие в разминировании Сталинграда, Лисичанска, Праги и других городов».

Собак использовали для перевозки раненых: благодаря неоценимой помощи своих четвероногих солдат рядовой Дмитрий Трохов смог вывезти с линии фронта 1580 раненых солдат.

Дуэль русской собаки и немецкого пса


Немецкие снайперы охотились на собак: известен случай, когда собака Альма при выполнении боевой задачи — доставка пакета с донесением — была дважды ранена снайпером, в ухо и челюсть. Но с третьим выстрелом у снайпера, желающего добить собаку, ничего не вышло: она увернулась и, тяжело раненная, всё равно доползла до советских окоп. Счёт доставленных боевых донесений исчислялся тысячами: за один год Норка смогла доставить 2398 донесений, пёс Рекс — 1649 донесений. Он несколько раз переплывал реку Днепр, был ранен, но свою боевую задачу выполнял всегда.

Дуэль русской собаки и немецкого пса


А ещё собаки давали людям редкую радость в перерывах между боями. Так, на одной из фотографий можно увидеть легендарного лётчика, трижды Героя Советского Союза Ивана Кожедуба с любимой собакой всей эскадрильи.

Дуэль русской собаки и немецкого пса[/center]

О неизвестной дуэли между русской собакой и немецкой овчаркой

Эта история произошла в годы войны. О ней рассказал мне Александр Исаков, который никогда не сможет забыть своё военное детство.

С крутого склона хорошо было видно, как развернулись самолёты над Доном и строем пошли над его гладью вверх по течению. Резче взревели моторы, а за ними посыпались какие-то чурки. Потом — взрывы, взрывы и ещё раз взрывы. Столбами поднималась донская вода, прибрежный ил и песок, обломки машин. Бомбы взрывались всё ближе и ближе к хутору. Мы побежали с Джульбарсом под гору. Туда, где вой и взрывы, огонь и чёрный дым.

У самого дома меня подхватили на руки наши солдаты.

— В укрытие! — кричали они, и я показал им дорогу в подвал.

Там неожиданно заорал: «Где мой Джульбарс?» И не успели солдаты опомниться, выскочил во двор. «Джульбарс, Джульбарс!», — кричал чал я во всё горло. Но кто меня мог слышать в этом кромешном вое и грохоте?

Бомба взорвалась где-то рядом с нашим домом. Кто-то или что-то невидимое швырнуло меня в дальний угол двора, в кучу навоза-сырца. Оттуда я и увидел своего друга. Он сидел на задних лапах на плоской крыше веранды, провожал взглядом каждый пикирующий самолёт. И выл.

Мне не слышно было, но я видел, что он выл. Поблизости взорвалась ещё одна бомба.
Джульбарса как ветром сдуло с крыши. Я подбежал к нему. Но он уже стоял на ногах и слизывал кровь с раны. Осколок вырвал на лапе кусочек кожи с мясом. Это держалось на чём-то, свисало к земле. К нам подбежал солдат. Вместе с ним мы и затащили Джульбарса в подвал.

Дуэль русской собаки и немецкого пса


—Закиров! Окажите собаке помощь, — обратился он к кому-то из своих товарищей.

Поднялся такой молодой, молодой солдат. Чёрные, чёрные у него глаза. Узкие. Грустные. Молча подошёл к нам и осмотрел рану, приказал держать собаку. Достал из мешка хрустящий пакет. Обработал рану йодом. Вздрогнул всем телом Джульбарс, внимательно, изучающе посмотрел на «доктора». И — ни звука. А солдат подумал и снова полез в мешок. Достал оттуда маленькие, блестящие ножницы. Обрезал ими густую, длинную шерсть вокруг раны. Опять посмотрел на сложенный на мешке нехитрый медицинский инструмент:

— Шить надо. А шить нету, — развёл он руками.

Потом решительно продел пальцы в кольца ножниц и отрезал кусочек моего Джульбарса. Не он, а я застонал от боли.

— Зарастёт, как на собаке, — ответил доктор на мой тяжёлый вздох и стал забинтовывать рану.

Дуэль русской собаки и немецкого пса


После небольшого затишья опять донёсся нарастающий гул. Двери подвала были закрыты, мы слышали, как развернулись самолёты над Доном. Опять завыли бомбы. Джульбарс насторожился и вдруг прыгнул на меня своим мощным телом. Лежал, пока не отгремели все взрывы. А когда повторялся вой бомб, он снова прикрывал меня от осколков, тех самых раскаленных железок, которые во время взрыва так больно рвут живое тело.

— Умный у тебя пёс, — сказал один солдат и одновременно погладил по голове и меня, и Джульбарса.

А говорят, что у животных никакого мышления. Чем же тогда объяснить удивительно умные их поступки? Закончилась бомбёжка. Солдаты садами ушли к Дону.

А к вечеру, наконец, вся наша семья собралась дома. Каждый по-своему и в разных местах встретил первый день войны на Верхнем Дону. Но не до рассказов было. Каждый оставался один на один с одной и той же тревогой: «Что будет завтра?»

Дуэль русской собаки и немецкого пса


Фашисты пришли — «зелёные пауки»

На следующий день в хутор пришли «зелёные пауки». Кто-то из мальчишек, моих друзей, прилепил такое прозвище фашистам с автоматами. Выгнали нас «пауки» из родных домов. Остановились мы в пятнадцати километрах от Дона. В небольшом хуторке, укрывшемся от ветров в одной из живописных балок донской степи. Там, на молочной ферме, в пустых коровниках и телячьих клетках мы и нашли своё новое место жительства.

Нам досталась самая дальняя от дверей, самая большая клетка. Долго мы жили в этом углу телятника.

Джульбарс за клеткой облюбовал себе место. Он днями лежал там — никому не мешал, никого не тревожил. В этом сарае коротали дни ещё несколько семей. И никто не замечал, когда он выходил на улицу. Поздно вечером уйдёт и чуть свет вернётся на место.

— Почему он днём не выходит? — спросил я однажды своего старшего брата. Он пожал плечами и предложил:

—Давай мы его вытащим во двор.

— И не пытайтесь, — вмешалась в разговор бабушка.

— Почему?

— Не пойдёт!

— Ну почему? — добивался я ответа.

— Там немцы, — сказала бабушка.

— Ну и что?

— А то, что они из винтовки по нём стреляли. Лаял он на них как на самых заклятых врагов. Выстрелили да не попали. Напротив коза за кол была привязана, так пуля в неё угодила… Съели немцы козу, а она доилась. Чем теперь Анна своих близнецов кормить будет, ума не приложу. Своё молоко у неё от горя пересохло.

Бабушка хотела ещё что-то сказать, но за клеткой ни с того ни с сего за рычал Джульбарс. Мы все, как по команде, повернули головы. Наш любимец стоял за штакетной решёткой клетки, широко расставив ноги и навострив уши в сторону дверей сарая.

—Замолчи! Ляг! — приказал я Джульбарсу, всем телом подаваясь вперёд, к дверям.

— Пойди, посмотри кто там, — обратилась ко мне бабушка.

Я побежал по проходу между клеток. В тамбуре никого не было. А вторые двери я не стал открывать. Вернулся назад и, глядя на Джульбарса, сказал:

— Он сам не знает, на кого рычит.

Джульбарс бросил взгляд на меня и (ещё чего не хватало!) залаял. Открылись двери, и в сарай вошли два фашиста и полицай.

«Знать, они на улице были, — мелькнуло у меня в голове. — Знать, их и там учуял мой Джульбарс».

Дуэль русской собаки и немецкого пса


В следующую секунду я перевалился через решётку и сдавил руками обе челюсти рассвирепевшего пса.

— Встать! — заорал полицай, где-то на середине сарая.

Все хуторяне встали в своих клетках.

Полицай показывал пальцем и повторял одно и то же: «Ты, ты, ты…». Он отобрал десять женщин, и немцы погнали их на работу — картошку на кухне чистить, здание комендатуры мазать и белить.

Я отпустил Джульбарса. Он снова залаял на только что закрывшиеся двери сарая. Полаял и замолчал. Молчали и люди в клетках. Какая-то особая воцарилась в них тишина. Тревожная, зловещая. Нарушил её наш сосед:

— За этого кобеля нам головы поотрывают.

— Это они могут, — неожиданно поддержала соседа наша бабушка и добавила: — Мы люди советские.

— Были советские, — прогундосил сосед, и по всему его широкому лицу расплылась, как масло по бумаге, кислая, противная улыбка.

— Ну, если так, — сощурила глаза бабушка, — тебе бояться нечего. Голова останется нетронутой. А кобеля мы пристроим в другом месте.

Бабушка наклонилась ко мне и стала успокаивать:

— Знаю я хорошее местечко на ферме. За яслями в полуразваленной конюшне будет он жить. Там и затишек, и крыша над головой.

Джульбарс опять зарычал и рванулся к дверям.

— Молчи, не надо! — просил я его.

Раскрылись двери и снова в сарай вошли немцы.

Дуэль русской собаки и немецкого пса


Четверо. Двое с большущими кинокамерами, а задний — с огромной овчаркой на поводке. Вошли с бойким разговором, смехом, выразительными жестами. Остановились у одной из клеток. Начали снимать её обитателей. Теперь я знаю, для чего они это делали. В своих фашистских кинотеатрах показывали документальные фильмы. Вот, мол, куда мы советский народ загнали!

Дуэль русской собаки и немецкого псаНемцы всё ближе подходили к нашей клетке — самой многолюдной. Кроме мамы, тёти и бабушки — восьмеро в ней детей. Сидим. Притаились зверятами. Подходят ближе.
Поднимаясь с места, самый меньший из нас кричит, мешая слова с визгливым плачем:

— Вот придёт папка, привезёт мне ружьё.

Мать протянула к нему руки, да так и застыла в этой позе. Потому что наш малыш сделал шаг вперёд, навстречу к подошедшему к клетке немцу. Тот достал из кармана конфету, сделал знак немцам с кинокамерами и протянул руку через борт решётки.

— На! Кушайт! — сказал он малышу.

А тот стоял и глядел исподлобья на тёмные стекляшки объективов, взявших его на прицел.

— На! Кушайт! — повторил фашист. Но теперь уж пропала на его лице улыбка. В третий раз он не попросил, а рыкнул:

— Нна! — и что-то зло, лающе добавил на своём языке.

Рванулась с места бабушка. На коленях приблизилась к внуку. Подталкивала его вперёд, приговаривая:

— Да бери ты эту конфету, пускай снимают. Тешатся.

Она хотела она разрядить обстановку, но сделала хуже. Внук разревелся, а за клеткой зарычал, залаял Джульбарс. Зарычала и немецкая овчарка.

Русский пёс перегрыз горло Жану

Фашист положил конфету в карман, вместо неё в руке появился пистолет. Немец направился между клеток туда, где лежал пёс. Перевалился и я через решётку клетки. Обнял его, прижался к немцу трясущимся телом. Жду. Вот он — фашист! Уставился на нас не моргающими глазами. Что-то мне говорит, а я не понимаю.

Тогда он позвал кого-то из своей шайки. Подошёл ещё один немец. Коротко посовещались, и тот, подошедший, на чистейшем русском языке сказал:

— Собаку веди во двор!

Я — ни с места. Немец навёл на нас дуло пистолета и засмеялся, а мать наклонилась к нам и сквозь слёзы просит:

— Веди, сыночек. Надо. Веди.

Мать бросила мне старый порванный женский чулок. Он и раньше поводком служил для Джульбарса, когда я с ним ходил к маленькой речушке, что текла по камышам под косогором недалеко от фермы.

Повёл я Джульбарса во двор. За мной немцы с овчаркой, а за ними все люди из клеток выходят.

На огороженном коровьем базу мне указали место, где я должен сто ять с Джульбарсом. Людей тоже немцы расставили полукругом позади нас. Двое фашистов с кинокамерами забрались на козлы. Стояли эти под мостки у недомазанной стены коровника. Не успели доярки и телятницы привести в порядок свою ферму. Рядом с козлами засох большой замес белой глины с соломой. Даже в одном из вёдер гор кой застыла глина напоминание о незаконченной мирной работе. Торчали на стенах рёбра дранки и куски полуобрушенной старой обмазки.

Против меня и Джульбарса стоял немец с овчаркой. Она изо всех сил натягивала поводок. Хозяин еле удерживал её, успокаивал, повторяя: «Жан, Жан!»

Красив был тот Жан. Стройный, подтянутый, уши торчат, и такие живые, вырази тельные глаза.

Ко мне направился тот немец, что по-русски говорить умеет. Метрах в пяти остановился и сказал:

— Отвяжи собаку и убирайся прочь.

Дуэль русской собаки и немецкого псаИ тут я догадался, что будет дальше. Немцы стравят собак и заснимут победу своей черноспиной овчарки.

Развязал я чулок на толстой шее Джульбарса. Густая, длинная на ней шерсть. Не добраться овчарке до горла. Погладил я друга, попросил сидеть, а сам побежал к тесному полукругу своих земляков. Прижался к матери, взял её за руку.

Джульбарс сидел на задних лапах, расставив передние и как-то неестественно выпятив вперёд мощную грудь, украшенную треугольником белой шерсти. Почти таким же, как у гималайского медведя. Он не рычал, не лаял. Но, присмотревшись, я заметил, как приподнималась и опускалась узкая полоска шерсти на загривке и подрагивал хвост, полукольцом лежавший на земле.

Джульбарс поглядывал то на меня, то на рвущуюся на поводке немецкую овчарку. Мне казалось, что он что-то обдумывал, что он всё понимал, знал, какой предстоит ему вынести бой.

Отпустил немец овчарку. Вытянувшись в струнку, она неслась к Джульбарсу, а он лишь приподнялся, напрягся всем своим телом. Готов был к стремительному прыжку. И он прыгнул. Только не на овчарку, а чуть в сторону, перед самой её пастью. В то же мгновение развернулся и прыгнул, теперь на спину пробегающего мимо врага. Но не точным был удар его клыков. Острые зубы скользнули по гладкому лбу овчарки, сошлись, аж клацнули. Дальше невозможно было ничего понять.

Куски шерсти, извивающихся ног, голов и хвостов. С минуту длилась такая неразбериха. А потом как по команде Джульбарс и овчарка отскочили в разные стороны, прижались животами к земле, уставились друг на друга налитыми кровью глазами.

Оба тяжело дышали. Раздувались у них бока. По свисающему языку овчарки стекала окрашенная в кровь слюна. У Джульбарса отвисало правое ухо и с его кончика быстро, быстро одна за другой падали на землю красные капли.

Передышка длилась недолго. На этот раз пошли в наступление с рычанием. Что там у них случилось? Немцы замерли. Овчарка крутила головой, упиралась передними ногами, а Джульбарс сдавал назад и тащил её за собой. Наконец я понял, что во время очередной схватки один из обоюдных ударов достался в пасть. Джульбарсу или повезло, или расчёт у него был такой, но обе его челюсти сжали нижнюю челюсть овчарки вместе с языком. Овчарка клонилась на бок. Пробовала дёрнуть головой назад, но это причиняло ей боль, она продолжала уступать. Джульбарс оттаскивал её всё дальше и дальше к забору коровьего база.

Немцам не понравилось это. Неподходящим был кадр для гитлеровской кинохроники. Один из них выхватил из кобуры пистолет и широко зашагал к собакам. Вслед ему что-то кричали немцы-кинооператоры.

Я тоже закричал:

— Это нечестно!

Мать прикрыла мне рот ладонью и прижала мою голову к себе.
Немец ускорил шаг, а потом побежал и с ходу, как футболист по мячу, ударил Джульбарса в бок носком сапога. Этого было достаточно, чтобы на какое-то мгновение вывести из строя Джульбарса, а овчарке освободиться от его хватки и самой перейти в атаку.

Теперь уже она трепала медвежью шкуру Джульбарса, крепко вцепившись в за гривок. Немец вернулся на своё место удалился из кадра, махнул рукой тем, что сидели на козлах, снимайте, мол, теперь наша берет.

Но не тут-то было! Джульбарс, собрав всю свою злость и силу, вырвался из пасти овчарки. После мы удивлялись его мужеству, когда обрабатывали рану креолином. Это лекарство нашла где-то на ферме наша вездесущая бабушка. Стиснутые зубы овчарки, словно ножом разрезали шею Джульбарса, когда он делал свой последний решительный рывок. Считай, сам себе разорвал загривок.

Но другого выхода у него не было. Он вырвался и упал на бок. На какую-то долю секунды голова его оказалась под горлом овчарки. Молниеносный захват зубами, и враг с перекушенным горлом захрипел у ног победителя.

Но победителю надо было спасаться, и он метнулся к людям, а за ними через дыру в заборе выскочил на выгон и понёсся вниз, к речушке, в густые заросли камыша. Немцы, убежавшие на выгон стрелять по Джульбарсу, больше не вернулись.

Долго не расходились люди, поглядывали на вытянувшуюся на земле овчарку, о чем-то перешёптывались. Запомнилась отчётливая фраза бабушки: «То и Гитлеру будет!»

Смерть Тихоновны

Недели две Джульбарс не появлялся на ферме. Но встречались мы с ним ежедневно. Я сам к речушке бегал, то с матерью туда ходили. Мы никогда не звали его из камышей. Он видел или слышал, когда мы спускались по косогору от фермы. Не успевали подойти к берегу, а он уже бросался к нам из густых зарослей, весело лаял и лизал нам руки.

Мы заново смазывали его раны креолином. Подыскивали слова потеплей. Хотелось хлебца дать ему или косточку. Но откуда такое счастье?! Доставал я из-за пазухи сэкономленную лепёшку из гнилого проса. Мать, взглянув на этот мой жалкий подарок, закрывала лицо руками и плакала.

Сегодня мне есть чем её успокоить:

— Не надо, ма! Скоро мы вернёмся домой, и опять у нас будет чемодан конфет и сколько угодно хлеба.

Мать не отрывала рук от лица. А я тормошил ее и продолжал:

— Ты же видела вчера вечером, как горело небо там, над Доном, над нашим хутором, слышала, какой гул доносился оттуда. Сама говорила, что это наши «катюши» по фашистам лупят.

Мать показала из-под ладоней заплаканные, и в то же время смеющиеся глаза.

— Да не лупят я говорила, бьют.

Я хотел ответить: «Ну и пусть бьют. Какая разница?»

Но тут что-то насторожило Джульбарса. Он резко приподнял голову, навострил уши. Мы осмотрелись. Кругом никого, ничего не слышно. Но Джульбарс напряжённо вслушивался, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

Наконец и мы услышали гул самолёта. Летел он от Дона с передовой. За ним и второй вынырнул из-за горизонта. Расстояние между ними уменьшалось с каждой минутой.

— Ма, — закричал я, — да это же наш самолёт фашиста догоняет!

И только проговорил я, смотрим, передний, немецкий самолёт клюнул носом над нами, с грохотом вспыхнул и пошёл на снижение. Совсем недалеко, за степным холмом, раздался взрыв. И услышали мы, как задрожала под нами земля. Наш маленький юркий самолёт развернулся, перевалился с боку на бок, помахал нам краснозвёздными крыльями и помчался на восток, за Дон.

Я обнял своего Джульбарса и кричу ему, задыхаясь от радости:

— Видишь, как наши лупят… глянул на мать и прошептал, — бьют фашистов!

Но день нашего освобождения наступит ещё не скоро. Надо было пережить осень и начало зимы.

Как-то в один из хмурых октябрьских дней мы вернулись с сестрой на ферму из хутора. Ходили мы там по дворам с полотняными торбами. Местные жители не покидали своих домов, и потому у них была возможность поделиться кое-чем из продуктов, чтобы поддержать хотя бы моих меньших братьев и сестёр.

Принесли мы большущую тыкву, две столовые свеклы и несколько пышек из настоящей муки. Подошли к своей клетке, готовы были поделиться своей радостью. И застыли на месте. На середине клетки, вытянувшись во всю длину лежал Джульбарс, а бабушка водила по его спине ершистым пучком проволоки.

Мы успокоились, когда поняли, что бабушка снимала с Джульбарса пух. Он как раз линял, менял свою летнюю шубу на зимнюю.

— Ну что рты пораскрыли? — улыбнулась нам бабушка, смотрите, какой длинный наборный пух! Всем вам к зиме носки вывяжу. Я уже и веретено приготовила.

И она показала выструганную ею самою конусную палочку с отверстием в конце. Наши бабушки! Их уже нет среди нас. Многих нет. И никто их в бронзе не отлил, а надо бы! Их трудолюбие, завидная стойкость перед любыми невзгодами, смелость, изобретательность спасли тысячи, сотни тысяч ребят, попавших в военный ад.

Помню, моя бабушка и бабушка другой семьи совещались в нашей клетке:
— А может быть, всё-таки сходим домой, — говорила одна.

— Путь не близкий, — отвечала другая. А идти надо. Там и зерно, и картошка остались, чем-то же надо кормить внучат. Вон их сколько, желторотиков. И зима на носу.

Дуэль русской собаки и немецкого пса


У хутора блиндаж на блиндаже, пушка на пушке, а гитлеровцев — колом не провернёшь. Не пускают нашего брата за передовую. Бабам гранаты под ноги бросают. И ржут как лошади. Тихоновну, подружку нашу, так-то и убили.

Помню, рассказывала бабушка, как всё это случилось. Возвращались женщины на ферму. Позади — осиротевший хуторок, впереди — передовые части немцев. В руках и на плечах у женщин — драгоценные узелки и оклунки.

— Неужто отнимут и нонче? — застонала одна казачка. — Околеть бы им хоть на час, пока мы пройдём. Совсем бы им околеть, кобелям бездворным.

Проходили мимо артиллерийского расчёта. Каждая мышца сжалась в упругий комок. И вот, снова окрик, как выстрел:

— Хальт!

Подошли двое: один рыжий широкоскулый, другой с выхоленным лицом. Глянули на него женщины, и затеплилась в сердцах надежда: «Такой молодой. Неужели и он зверь?».

Но молодой, красивый, словно бичом хлестнул:

— Ррассыпайт прродукт!

Женщины окаменели.

— Высыпайт! — заорал он.

Стали высыпать в кучку осторожно, жалеючи каждую крошку пищи.

— Не так! — офицер подскочил к одной из женщин, вырвал у неё узелок, широко вокруг рассеял содержимое, остервенело стал топтаться по клубням картошки, по кусочкам драгоценной соли, по кусочкам заплесневевших сухарей.

А потом им приказали идти. И они пошли, тяжело, неохотно, словно еще на что-то надеялись. Офицер вырвал у рыжего из-за по яса гранату с длинной деревянной ручкой. Женщины отходили все дальше.

Офицер размахнул я, но раздумал, не бросил. Может, побоялся шального осколка, подождал ещё немного. И вот закувыркалось в воздухе полено, таящее в себе смерть, полетело вдогонку людям. Одна из женщин (та самая Тихоновна) шла далеко позади своих попутчиц, и граната взорвалась у нее под ногами.

Джульбарс спасает бабушек

После этого случая люди перестали проведывать свои дома. Притаились. По тянулись холодные и голодные дни в телячьих клетках.

Бабушки продолжали разговор:

— Там, у хутора, балка лесная есть. Одна вершина почти в улицу упирается, а другая далеко в степь уходит. Может, по ней проберёмся ночью? Пойдём. Была, не была.

Вечером бабушки покинули ферму. Сначала бодро шагали по степному раздолью. Где по дороге, а где напрямик, по целине, по краю оврага или по полю, которое в зиму осталось невспаханным. Стемнело. И сразу стали увеличиваться и приобретать уродливые формы встречные кусты, отдельные деревца, кучи старой соломы. И всё это вроде бы двигалось, готовилось к нападению.

Жутко бабушкам. Какое-то время шли молча, настороженно. И вдруг одна из них вскрикнула:

— Ой! Кто это?

— Авaв! — ответило им.

— Да ведь это же наш Джульбарсик, — пропела радостно другая.

Позвала к себе, приласкала, удивленно спросила:

— Да как же ты шёл за нами, что не слышно, не видно тебя было?

Джульбарс знал, как идти! Пока было видно, держался от ходоков за харчами на внушительном расстоянии. Боялся, что прогонят его назад, на ферму. А когда стемнеет, наверняка не прогонят, примут в свою компанию, в помощники возьмут. Расчёт оправдался. Бабушки настолько обрадовались его появлению, что даже лепёшку просяную дали.

Теперь Джульбарс убегал далеко вперёд, разведывал путь. О малейшей опасности он дал бы знать. Но родная ночная степь пока не грозила бедой. Джульбарс поджидал своих попутчиков, подзывал их своим «авав». Привыкли глаза к тем ноте, и старушки шли смелее. Теперь они хорошо ориентировались в степи. Вскоре различили в ночи насыпь у знакомого пруда. Это уже земля родного колхоза. До дома ровно пять километров. Можно прибавить шагу на радостях.

Но тут их остановил Джульбарс. Забежав вперед, он не позвал их лаем, а вернулся и ткнулся мордой в ноги своей хозяйки.

— Ты что? Ты почему меня не пускаешь? — шептала бабушка, пыталась шагнуть вперед, но Джульбарс преградил путь.

— Глянь! Там огонёк! — протянула руку вперед подруга нашей бабушки.

— Да ведь это немцы! А я тебе что говорю. Это из блиндажа светится.

Рассказывали, что тут у них по обеим сторонам пруда целая батарея стоит. Да вон и пушки. Видишь?

— Вижу.

Бабушки растерялись. Здесь не пройдешь. Слишком открытое место. Ореховским бугром прозвали этот уголок донской земли казаки из хутора Демидовского. Всего какой-нибудь километр пройти, а там начнутся балки, лощинки.

Куда-то в сторонку побежал Джульбарс. Ждать пришлось недолго. Вернулся и, слабо скуля, позвал присмиревших бабушек за собой. Прошли метров сто, и оказались у поля подсолнечника. Здесь оно начиналось, а кончалось где-то внизу, под Ореховским бугром. Бабушки обошли поле и продолжили свой поход по другой его стороне, под прикрытием густых, высоких стеблей с корзинками. По пути они сломали по одной такой корзинке. Шли, лузгали крупные, полные семечки, хвалили их и ругали войну. Какой урожай пропадает! Добрые руки вырастили его, а злые убирать не дают.

Джульбарс зубами держит гада за холку

Вернулась наша бабушка на ферму перед рассветом на второй день. Устало присела в уголок клетки и расплакалась. Плакала и улыбалась, черным передником вытирала глаза. На наши вопросы отвечала загадочным покачиванием руки у рта: мол, тихо. Случилось такое, о чем не расскажешь громко. Вся её маленькая сухонькая фигурка в свете тусклой коптилки, сделанной из гильзы противотанкового ружья, выражала и страх, и муку пережитого, и затаённую гордость. Наконец, она тихо сказала:

— Убивал меня немец. За Ленина убивал. Посмотрела она в наши остановившиеся глаза и продолжила:

— Лежу на чердаке, ноченьки жду. Под головой мешок с просом. Рядом другие оклунки то с солью, то с мукой. Холодно. А спать хочется, глаза слипаются. Слышу сквозь дремоту — кто-то на потолок поднимается. Я — шасть за медогонку. Притаилась. Жду. Потоптался ктото рядом со мною, притих. Потом — бабах! Аж в ушах закололо. И снова трясь! «Да в кого ж ты, бандюга, стреляешь?» — думаю. Не наших ли ребятушек на той стороне Дона высматриваешь и сничтожаешь?». Выглянула я из-за медогонки. Гляжу, лежит, каин, посвистывает, целится в дыру под крышей. В станину целится. «Эх, стукнуть бы тебя, фитиля длинноногого». Сама не знаю, как у меня в руках топорик оказался. Им я соль из ящика припрятанного выдалбливала. И только это я надумала подобраться к нему, а он в это время приподнялся. Закурить захотелось антихристу. И тут он увидел меня. Плечо не успела я спрятать за медогонку. Как заорёт он что-то по-своему, а потом по-нашему: «Руки вверх! Выходи!»

Выхожу и говорю ему, как ни в чём не бывало: «В кого стреляешь?». А он глазищи вытаращил испрашивает: «Ты что здесь делай?». Показываю мешок с просом: «Вот набрала внучатам». «Иди», — говорит и направляет свою пушку в сторону дыры под крышей. Смотрю туда, за Дон. Вся станица отсюда, как на ладони видна.

— Парк смотри, — приказывает немец, — Ленин видишь? Памятник? Из чего он сделан?

— Из гипса.

— А почему я стреляй, а он стоит?

— Это же Ленин! Соображаешь ты, дурья твоя башка?

Глянул фашист на меня волчищем лютым, и показалось мне, будто зубами клацнул:

— Ты коммунист? — ткнул он меня пальцем в грудь и еще злей прошептал: — Шволочь!

— Сам ты дерьмо последнее, — говорю я, а у самой всё тело трусится. Не страх меня трясёт злость. Я бы ему всё сказала. Не дал.

— Иди! — кричит.

Спустились мы с чердака. Вывел он меня во двор, поставил за домом под грушею, отошёл метров на десять и целится прямо в лицо. Выстрелил раз, другой. А я стою, прошу его: «Не убивай. Мне умереть не страшно. Надо зерно отнести детишкам. Не убивай, слышишь?». А он улыбается и всё стреляет мимо. Издевается тварь. Ещё раз успел выстрелить. Пуля свистнула где-то у шеи, и услыхала я, как шевельнулся конец моего платка. В ту же секунду немец неловко раскинул руки, задрал их вверх. Брякнулось оземь оружие.

Фашист с криком сглотнул воздух и с вытаращенными глазами стал тихо опускаться, а на спине у него — Джульбарс. Зубами держит гада за холку. Упал немец, лежит ничком, и пена у рта.

Джульбарс ко мне подбежал, трётся о ноги. Иду я поближе к этому немцу мёртвому (а может, его обморок с ног свалил) и говорю ему, распроклятому: «А жидкий ты на расплату, гад. Памятник... Ленина... ему расстрелять захотелось. Не выйдет. Это ты и всё ваше отродье в русской земле сгниёте, а мы будем вечно жить!».

Бабушка благополучно добралась до нашей фермы и принесла продукты.
С неделю пировала наша семья. Варили кашу из зёрен пшеницы, ели пышки из проса толчёного, картошкой баловались. И молочко было. Корову мы с собой в эвакуацию забрали. Она то нас и выручала, когда совсем нечего было есть.

Как погиб Джульбарс

Давно это было, но никогда не забыть мне такую картину. Бабушка с ведром идёт за сарай. Мы, восемь «гавриков», следом. Бабушка садится доить корову, а мы ждём. Сопим простуженными носами, но все равно улавливаем вкусный запах парного молока. У каждого из нас в руках банка из под итальянских консервов. Держим банки за отогнутые кверху крышки, и, чтобы заглушить голодное свое нетерпение, разглядываем на этих крышках причудливые надписи и удивительно красивый рисунок. С каждой банки глядела на нас, как живая, зелёная пучеглазая лягушка.

Бабушка устало поднимается с приземистого ящика, что служил ей вместо стульчика, и разливает прямо из ведра нецеженое тёплое молоко в наши кружки-банки. Пьём, глаза позажмурили. Выпьем, а бабушка снова наливает и «наряд» тем временем нам даёт:

— Там, в буераке, я травы накосила. Надо переносить да положить корове на ночь. И начнёт сокрушаться:

— Скоро зима. Сена нету. Пропадёт худоба.

А зарезать такую кормилицу — всё равно что себя жизни лишить. Опустошали мы банки и почему-то только тогда замечали Джульбарса. Глядим на него виновато, а он отворачивается, отводит умные свои глаза в сторону. Будто не нам, а ему стыдно, что мы с такой жадностью «выдули» по две банки молока и забыли ему оставить. Спешим искупить вину, в несколько голосов просим бабушку:

— Хоть немножечко. Хоть капельку дай Джульбарсику молока.

Бабушка останавливается. Смотрит грустными глазами в ведро и, наверное, думает: «До войны я ему не капельку, а целый кувшин отдала бы».

И всё же она поворачивается к нам. Мы бежим к ней со своими банками, она решительно льёт молоко в одну из наших чуть ли не через край. В ведре остаётся не больше пол-литра. Это старшим на завтрак.

Картина такая повторялась изо дня в день, потому что корову доили утром и вечером. Но наступил день, когда всё это кончилось. Бабушка пошла доить корову, мы и Джульбарс побежали за ней. Только она села на свой маленький ящик, как из-за угла сарая вышел длинный, длинный немец с котелком, приблизился к нам и тоже стал ждать молоко. Бабушка вдруг встаёт и говорит:

— Кончилось у коровы молоко. — И показывает немцу пустое ведро.

А он взял бабушку своей лапищей за плечо и оттолкнул в сторону. Сел на стульчик и давай доить. Молоко упругими струйками звонко забило о дно котелка. Стоим мы с открытыми ртами и ничего поделать не можем. Глянула на нас бабушка залитыми слезой глазами, порывисто рванулась с места и к немцу:

— А ну хватит, ирод! Видишь, сколько ртов стоит!

А немец доит себе и не слушает.

— Хватит! — кричит бабушка и в то же мгновение размахивается ведром и бьёт им фрица по голове.

Вскочил он, как ошпаренный. Увидели мы, что Джульбарс приподнялся, напрягся, приглушённо зарычал. Но немец не обратил на него внимания, схватил бабушкину руку выше запястья и сжал так сильно, что она вскрикнула. Завернул он ей руку за спину и толкнул вперед. Куда-то хотел вести.

Джульбарс бросился на выручку. Не успели мы и глазом моргнуть, как он своей медвежьей пастью схватил немца ниже пояса.

Сначала под разорванными штанами показалось что-то белое, а потом залилось красным. Заорал фашист не своим голосом, а Джульбарс ещё раз тяпнул его за ногу.

И тут загремели выстрелы. Один, другой, третий. Джульбарс, верный наш друг и защитник, взвизгнул тоненьким голоском и, не поднимаясь на ноги, развернулся, пополз к нам. Еще одна пуля догнала его уже у наших ног. Джульбарс приподнял голову, глянул на нас потухающими глазами, и большая медвежья умная его голова глухо ударилась о подмёрзшую землю.
Автор: Полина Ефимова


Мнение редакции "Военного обозрения" может не совпадать с точкой зрения авторов публикаций

CtrlEnter
Если вы заметили ошибку в тексте, выделите текст с ошибкой и нажмите Ctrl+Enter
Читайте также
Комментарии 17
  1. Мур 14 января 2016 06:18
    Что тут скажешь... Собаки, наверное, действительно - последние ангелы, оставшиеся с людьми, чтобы учить их верности и доброте.
    1. Свелес 14 января 2016 11:48

      восточно-европейская овчарка -русская выведенная по приказу Сталина


      немецкая овчарка

      1. Evrepid 15 января 2016 13:25
        Супер собака! Напомнила мне мою "Альму" ... Ни капли страха, готовность умереть защищая меня.. И что самое поразительное, это неимоверное чувство справедливости!
        Преданность...
        Любовь... (именно любовь)

        Это один из редких окрасов восточницы: чепрачный, как и моей Альмы был. На солнце блестел как серебром обсыпана была...

        Сколько лет уже нет, а все как живая...
    2. Комментарий был удален.
    3. Комментарий был удален.
  2. blizart 14 января 2016 06:49
    Такие истории надо рассказывать людям мечтающим и мечтавшим пить баварское пиво, когда ненавистный им "совок" был бы повержен цивилизованным народами. Правда сейчас они рассмеются нам в лицо и бросят презрительно - Пропаганда. Упустили мы время, да цацкались. Надо было в свое время согнать их на ролевой семинар, посадить в клетки телятника, да напоить их досыта пивком под дулами "шмайсеров".
  3. parusnik 14 января 2016 08:06
    У самого собака..Благодарствую, Полина...
  4. казах 14 января 2016 09:39
    Бой собак описан не правдоподобно так собаки не дерутся(кинолог 30 лет стаж). А вообще статья правильная и написана хорошо.
  5. Егоза 14 января 2016 09:46
    Спасибо за статью! Как же мало люди ценят настоящих друзей! Как низко падают нравы, если растет количество "догхантеров" и желающих просто отравить или сжечь животных! надеюсь, что подобным ...воздастся! Как жаль, что собаки живут так мало! Какую боль приносит их уход! Остаются лишь фото на память, да воспоминания о самых верных, достойных искренней любви,по настоящему наших близких.
  6. SoboL 14 января 2016 10:46
    Спасибо, Полина.
  7. sannik 14 января 2016 11:47
    Читал и плакал. Очень правильная статья. Как низко могут опуститься люди и какой урок могут дать животные, особенно собаки, да ещё наверное лошади. Большое спасибо за статью. А кинологу со стажем большой МИНУС.
  8. igordok 14 января 2016 12:58
    Хорошая статья, а фотографии подобраны изумительно.
  9. медведь 14 января 2016 18:25
    Дам сыну почитать!
  10. Русский ватник 14 января 2016 18:39
    Нет преданней существа, чем собака.... Такое впечатление иногда бывает, что ог, пес, что то гворит на своем языке и печалится, что ты его не понимаешь... hi
  11. lshka 14 января 2016 23:57
    Преотличнейшая статья, побольше бы таких и не только на этом сайте
  12. partizan86 15 января 2016 01:09
    Цитата: Мур
    Что тут скажешь... Собаки, наверное, действительно - последние ангелы, оставшиеся с людьми, чтобы учить их верности и доброте.

    Не последние.
  13. partizan86 15 января 2016 01:12
    Жаль мне неизвестны памятники собакам героям. Если и есть, то их слишком мало.
  14. ARS56 15 января 2016 02:06
    И Обаме то будет.
  15. KLV 23 октября 2016 10:39
    Насколько помню, собаку из части Кожедуба звали Дутик.
    KLV
  16. свободный 30 ноября 2016 15:22
    прекрасная статья,вот только не надо больше фотографий с немцами,не надо этой падали!
  17. EvgNik 5 декабря 2016 15:10
    Не видел этой статьи Полины раньше, спасибо, что напомнили о ней и большое спасибо Полине.

Информация

Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Картина дня