Куда делись вражеские танки: о цене аналитической работы Генштаба РККА накануне войны

Сегодня, 03:50 1 049 0

Окончание. Начало здесь: Куда делись танки? Цена аналитических ошибок накануне войны

От добывания данных к их анализу

Показательна в этой связи докладная записка начальника Генерального штаба РККА Б. М. Шапошникова наркому обороны К. Е. Ворошилову о наиболее вероятных противниках СССР от 24 марта 1938 года. Записка появилась между аншлюсом Австрии гитлеровской Германией (13 марта) и плебисцитом 10 апреля, его юридическим закреплением.

В подсчётах соединений потенциальных противников СССР Шапошников учитывает и 5 финских дивизий, и 4 латвийские, и 10 эстонских бригад как силы, имеющие важное значение на западной границе. А вот про около шести с половиной австрийских дивизий (часть неполного состава) умалчивает. Между тем именно в марте-апреле 1938 года ещё совершенно непонятно, что станет с австрийскими войсками. Интегрируют ли их в вермахт целиком или переформируют, оставят на прежних местах или передислоцируют, что будет с офицерским корпусом, сколько времени уйдёт на приведение к германским стандартам.

Ссылки на этот нюанс в записке отсутствуют. Из этого умолчания заманчиво датировать осведомлённость составителя. Будь записка от начала марта, ясно, что австрийского довеска в вермахте ещё нет; будь она от конца апреля, потенциал Германии учтён уже с австрийцами. Впрочем, аргумент тонкий, и вывод не стоит делать сильнее посылки. Отсутствие упоминания может объясняться проще: Шапошников мог не считать эти соединения боеготовыми на тот момент.

Танки противника: цифры и реальность

На март 1938 года Шапошников оценил танковый потенциал вероятного противника так:

всего Германия и Польша — 7250 танков и танкеток, из них против СССР — 6400;
польская составляющая — 1450 (1300 на Востоке);
немецкая составляющая — 5800 (5100 на Востоке).

Текст докладной доступен по ссылке: Записка начальника Генштаба Красной Армии наркому обороны СССР Маршалу Советского Союза К.Е.Ворошилову о наиболее вероятных противниках СССР. 24 марта 1938 г.

Здесь важно различать два понятия, которые в самой записке смешаны: оценку всего потенциала противника и реально развёрнутую против СССР группировку. И в 1938-м, и 22 июня 1941 года вермахт применил против СССР заметно меньше танков, чем числилось в прогнозе. Порядка 800 единиц составляли трофейные чешские машины, которые до судетского кризиса советский ГШ не учитывал в германском потенциале. По сути, трофеем стали даже не готовые танки, а технология и развёрнутое производство. Если сопоставить прогнозную цифру 1938 года с фактическим развёртыванием 1941-го (а это разные сущности и разные даты), немецкая составляющая прогноза оказывается завышенной более чем наполовину.

Принцип «лучше переоценить силы противника, чем собственные» был распространённой международной практикой межвоенного периода: завышенными оценками грешили и французский, и британский генеральные штабы. Вопрос в другом. Каких ресурсов недосчитались иные сферы обороны из-за концентрации финансирования на отдельных направлениях танкостроения — подготовка механиков-водителей и командиров танков, производство топливозаправщиков, снарядов?

Показателен пример с радиосвязью, который касается уже не оценки противника, а приоритетов внутри самого производства. Выпуск радийных Т-26 на заводе № 174 им. Ворошилова по годам выглядел так:

1933 — 152;
1934 — 467;
1935 — 492;
1936 — 545;
1937 — 204 (спад из-за репрессий на заводе, проблем с бронёй Ижорского завода и перехода на коническую башню);
1938 — 355;
1939 — 700;
1940 — 813.

При этом радийные машины составляли лишь чуть более трети общего выпуска пушечных однобашенных Т-26. Не во всяком взводе новых Т-26 рацией и антенной оснащалось больше одного танка. Важным казалось, чтобы танк ехал и стрелял; координация действий экипажей уходила на второй план.

Маршевая колонна польских легких танков Vickers Mark E тип B (однобашенные) и А (двухбашенные, на заднем плане) на параде на полигоне во время учений перед войной

Откуда взялись польские «полторы тысячи»

Может быть, по польской бронетехнике информация была точнее? Во внешней разведке польское направление было единственным, выделенным в отдельный «национальный» сектор, то есть закреплённым за конкретной страной, а не за функцией. Однако точнее не вышло. К 1 сентября 1939 года польский танковый парк составляли:

38 британских «Виккерсов»;
около 132 собственных 7TP, частично произведённых уже после доклада Шапошникова;
порядка 102 французских «Рено» FT-17 времён Первой мировой (часть учебные или использовавшиеся как заграждения).

Несколько сотен танкеток семейства TK-3 и TKS у поляков действительно имелись. Но откуда тогда цифра 1450? Она набирается, если приплюсовать к реальным танкам (вместе с французскими R-35 (~49–53 машины) их насчитывалось около 310–320) почти 600 танкеток, старые бронеавтомобили (wz.28, wz.29, wz.34) и учебные машины.

То есть в основу планирования закладывалась не оценка полноценного танкового парка, а валовая цифра «всей бронетехники», размывающая реальную боевую ценность польских сил. Налицо либо ошибка методики подсчёта, либо некритичное использование завышенных агентурных данных, которые несколько лет, судя по всему, не пересматривались. На рубеже 1937–1938 годов советские спецслужбы были больше заняты другим: похищением белоэмигранта генерала Е. Миллера, ликвидацией перебежчиков и лидера украинских националистов Е. Коновальца за границей.

Захваченный вермахтом во время польской кампании легкий танк 7TP с 37-мм пушкой

Аналитика Генштаба: телега впереди лошади

Отдельно стоит остановиться на аналитической работе самого Генштаба, безотносительно агентурных сведений. Докладной записке предшествовал план развития РККА на третью пятилетку, поданный Сталину в ноябре 1937 года за совместной подписью Ворошилова и Шапошникова. Обращает на себя внимание порядок действий. Руководство РККА сначала выделило направления довооружения армии и очертило задачи ВПК, в том числе танкопрому, и лишь через несколько месяцев занялось оценкой потенциала вероятных противников, против которых эти меры будут направлены. Телега оказалась впереди лошади.

Формально такой порядок не был аномалией для 1930-х: военное планирование того времени нередко шло итеративно и отталкивалось в первую очередь от внутренних возможностей промышленности. Но в данном случае проблема в другом. Представляя план Сталину, Ворошилов ещё не знал конкретных «целей», под которые тот задумывался, и потому масштаб довооружения не с чем было соотнести.

В числе мероприятий по бронетанковому вооружению нарком и глава ГШ планировали к 1942 году вместо 4 существующих сформировать 9 тяжёлых танковых бригад резерва главного командования на многобашенных Т-28 или Т-35. По штату в каждой бригаде должно было оказаться или 94 Т-35, или 136 Т-28.

При этом за предыдущую пятилетку, к концу 1937 года, танкопром осилил выпуск 44 Т-35 и примерно 270 Т-28. В 1937 году их производство упало наполовину: заводы вдвое отставали от плана и вдобавок тратили ресурсы на ремонт ранее выпущенных машин. Этой техники хватало менее чем на 2,5 тяжёлые бригады, а некомплект уже существующих соединений составлял порядка 40%. К маю 1940 года, когда Ворошилов передаст должность наркома Тимошенко, число тяжёлых бригад так и не вырастет, поднимется лишь укомплектованность имеющихся.

Понимали ли Ворошилов и Шапошников (к тому времени не стало ни Халепского, ни Тухачевского, ни Эйдемана), что промышленность не выполнит эти планы, не прекратив выпуск других моделей, того же Т-26? И к чему столько старых танков в такие сроки, если уже в марте 1938-го Шапошников оценивает советское преимущество в танках как «безусловное»?

Советский танк Т-35 брошенный из-за неисправности в селе Ожидов Бусского района Львовской области

Качество против количества

С последним выводом в 1938-м, за два года до появления Т-34, можно было поспорить, по крайней мере в части качества. На поле боя советские танкисты оценили реальный потенциал только пулемётного Pz.Kpfw.I, с которым встречались в Испании. Того самого, что Гудериан характеризовал как учебный и не предполагал использовать в бою. Разработка Pz.Kpfw.III и Pz.Kpfw.IV началась незадолго до того, и БТ-7 с Т-28 номинально не сильно уступали по вооружению и подвижности ранним немецким машинам.

Чего советские аналитики не учли, располагая данными по «тройкам» и «четвёркам» (которыми разведка оперировала ещё в 1935-м), так это, пожалуй, главного. Немецкие модели имели огромный запас модернизации, позволивший им стать самыми массовыми танками вермахта. Аналогичный потенциал БТ и Т-28, не говоря о Т-26 и Т-35, к 1938 году был практически исчерпан.

Через два года СССР официально приобретёт у Германии Pz.Kpfw.III. Немцы, даже готовясь к нападению, продали его вероятному противнику без видимого сожаления. Это была одна из последних «троек», ещё вооружённых короткоствольной 50-мм пушкой, менее совершенная, чем поздние Pz.III с длинноствольной L/42 = KwK 38, L/60 = KwK 39, что атакуют советские границы через год. Динамику улучшения вражеских машин советское руководство явно недооценило. На этом фоне выпуск сотен Т-28 в 1938–1940 годах выглядит малоперспективным, а многих тысяч Т-26 (производство ленинградскими заводами достигло максимума в 1940-м, уже при наличии Т-34 и КВ) стратегически сомнительным.

Справедливости ради, у продолжения выпуска Т-26 и Т-28 были и объективные причины: развёрнутые производственные мощности, обученные кадры, необходимость иметь хоть какую-то технику до освоения серийных Т-34 и КВ. Проблема была не только в завышенных данных о противнике, но и в инерции отлаженного производства. И всё же ставка на массовость устаревающих моделей дорого обошлась в 1941-м.

Тяжелые танки КВ-1 проходят по Пушкинской площади в Москве после военного парада, отправляясь на фронт

От 1938-го к 1940-му: тот же шаблон

Возникает закономерный вопрос: как должностные лица, недооценивавшие возможности собственного танкопрома, могли давать надёжные прогнозы по силам неприятеля? Документы за подписью Шапошникова не единственный пример.

В сентябре 1940 года докладную, аналогичную мартовской 1938-го, на имя Сталина пишут нарком обороны С. Тимошенко, сменивший Ворошилова после финской кампании, и новый начальник ГШ К. Мерецков. Цифра в десять тысяч немецких танков, озвученная в конце 1940 года, тоже была преувеличена почти втрое. По оценке автора, она получается, если к 5800 единицам из записки 1938 года прибавить гипотетические трофейные чешские, польские и французские машины и собственное немецкое производство за прошедшие два с половиной года. Это реконструкция, а не установленный факт: похоже, аналитики работали по уже накатанному шаблону.

Необъяснимо другое. Оценив венгерские и румынские танки, финские в графе «танки» Тимошенко и Мерецков оставили пустыми. Они учитывают венгерские, румынские и финские дивизии, в частности 250 румынских и 300 венгерских танков. Оценка финского потенциала по сравнению с 1938-м выросла с 5 до 15–18 дивизий, а графа «танки» пуста.

Между тем уже в 1941-м советскую границу со стороны Финляндии будут атаковать до сотни финских танков. И машины эти не куплены у шведов или немцев. Это восстановленные трофейные советские Т-26, Т-28, Т-37 и Т-38, а также ранее закупленные «Виккерсы» (в меньшем числе) с башнями и пушками от советских трофеев-доноров.

Финские танки: цифра, которую можно было вычислить

Что было нужно Тимошенко, чтобы не оставлять в графе «финские танки» прочерк? Ни современное послезнание, ни даже помощь разведки. Для оценки финского бронетанкового потенциала достаточно было двух действий: посчитать собственные танковые потери в недавнем конфликте и вычесть из них машины, эвакуированные в тыл, и остовы, учтённые на освобождённой территории. Остаток и есть цифра, близкая к реальным силам.

Оговоримся: вычислимость данных ещё не означает, что у ГШ имелась отлаженная процедура такого пересчёта в нужный момент. И всё же арифметика была посильной. В финские ремонтные мастерские (Panssarikeskuskorjaamo в Варкаусе) в 1939–1940 годах поступило до 130 единиц повреждённой советской техники. 86 из них после ремонта и «каннибализации» (сборки одной исправной машины из нескольких повреждённых) пополнили финские части, остальные стали донорами запчастей. Цифра не из тех, что можно списать как незначительную: румынские и венгерские танки Тимошенко оценивает кратно полусотне, то есть всё, что больше пятидесяти, для него уже значимо. По сути, финская кампания обернулась для СССР операцией по вооружению небольшой соседней страны накануне главной схватки.

Отсюда другой вопрос. Почему руководство РККА не настояло прописать в Московском мирном договоре 1940 года отдельным пунктом обязанность финской стороны вернуть захваченную советскую технику, так же как были возвращены военнопленные? Или хотя бы зафиксировать актами двусторонних комиссий места гибели машин, с фотоматериалами? В этой технике труд тысяч советских рабочих.

Финские танкисты фотографируются на броне трофейного танка Т-28

Ханко: танки, которым некуда было наступать

Ещё одна «танковая» иллюстрация отношения к ресурсам. По итогам финской кампании СССР получил в аренду полуостров Ханко и разместил там военно-морскую базу. Её главной задачей был контроль прохода в Финский залив шириной свыше 70 километров. После повторной победы над Финляндией в 1944-м базу перенесут с Ханко в Порккала, почти на сто километров ближе к Ленинграду и Хельсинки, где залив на 20 километров уже. Тем самым косвенно признают не лучший первоначальный выбор.

В составе базы в 1941-м числился отдельный танковый батальон, приданный 8-й отдельной стрелковой бригаде полковника Н. П. Симоняка, порядка 47 исправных машин на июнь 1941 года. В основном лёгкие Т-26 (включая радийные и двухбашенные), несколько плавающих Т-37А / Т-38 и бронеавтомобили. Это сопоставимо со всеми реальными финскими танковыми силами 1941 года и заведомо больше нуля, в который их оценил Тимошенко.

Контролю входа в залив танки не способствовали, разве что самой студёной зимой по толстому льду. Для сухопутной обороны это средство тоже посредственное: не лучше 45-мм противотанковой пушки, которая при сопоставимой огневой задаче весит гораздо меньше (Т-26 — около 10 тонн против полутонны у пушки). Штатная задача танков — поддержка пехоты в наступлении. Но возможности наступательного манёвра на Ханко были крайне ограничены шириной перешейка в 2,3 километра. У размещения батальона есть и оправдательная логика: изолированной базе нужна мобильная огневая поддержка на случай высадки десанта, и танки могли мыслиться как раз в этом качестве. И всё же зачем там разведывательные плавающие танки, остаётся неясным. Так или иначе, техника занимала место в ангарах, время в мастерских, тоннаж на транспортных судах Балтфлота. 26 машин при эвакуации осенью 1941-го вывезут обратно в Кронштадт и Ленинград, вероятно, вместе с боезапасом и горючим.

Финские танкисты обслуживают трофейные советские танки ХТ-133 и Т-26

Куда делись вражеские танки

Вопрос, вынесенный в заголовок, недолго оставался без ответа. Сводку Совинформбюро об итогах двух месяцев войны подготовили вечером 22 августа 1941 года, а 23 августа её напечатали центральные газеты — «Правда», «Известия», «Красная звезда». Опровергая немецкую пропаганду о советских потерях, сводка заявляла:

«Немецкая пропаганда называет такие фантастические цифры наших потерь: 14 000 танков, 14 000 орудий… На самом деле за два месяца войны… немецко-фашистские войска потеряли более 8000 танков, около 10 000 орудий и свыше 7200 самолётов».

Восемь тысяч немецких танков вдвое больше, чем пересекло советскую границу в июне. На 22 июня 1941 года весь вермахт вместе с резервами и танками в Европе располагал примерно 5200–5600 машинами, включая лёгкие Pz.I и Pz.II. Цифра потерь, таким образом, носила пропагандистский характер.

Пропагандистское завышение военного времени и аналитические просчёты мирного — явления разной природы: первое намеренно, второе нет. Но объединяет их одно — лёгкость, с которой система оперирует непроверяемой крупной цифрой, не встречая внутреннего сопротивления. А ведь стартовые условия у СССР были выгодными: около двух лет форы от начала освоения технологии «Карден-Ллойд», ещё больше от старта массового танкового производства. Фора не была обременена пацифистскими ограничениями Версальского договора и подпитывалась перетоком средств, в том числе из сельского хозяйства. И тем не менее к концу 1939-го страна оказалась догоняющей. Прорыв в советском танкостроении пришёлся на самый канун «войны моторов», когда времени наверстать отставание почти не осталось.

Что было системным, а что — конъюнктурным

Здесь стоит развести два пласта. Системная проблема — отсутствие отлаженных процедур верификации разведданных и сверки их с реальными возможностями: завышенные цифры закладывались в планирование и годами не пересматривались. Конъюнктурная составляющая — кадровая обстановка конца 1930-х и инерция отлаженного выпуска устаревающих моделей, мешавшая развороту к новым.

При этом ставка на массовость в годы войны сыграла и положительную роль. Здесь важна корректная методика: лобовое сопоставление «50 тысяч Т-34 против 15 тысяч средних немецких танков» неточно, поскольку смешивает разные периоды и классы техники. Если сравнивать весь класс средних машин — танки плюс САУ, выпущенные в 1941–1945 годах, — картина иная:

СССР: Т-34-76, Т-34-85, СУ-85, СУ-100, СУ-122 — около 64 тысяч единиц;
Германия: Pz.III, Pz.IV, StuG III/IV, «Пантеры», Jagdpanzer — около 37 тысяч на всех фронтах.

Реальное превосходство было, но достигнуто высокой ценой. Подготовку к войне на этом фоне трудно отнести к сильным сторонам советского управления: фора, доставшаяся стране в межвоенный период, к 1941 году оказалась во многом растрачена.