Миних между Петром и Суворовым
Между Полтавой 1709 года и Кагулом 1770-го лежит шестьдесят лет. В привычном изложении русской военной истории этот промежуток сжимается до одной фразы-перехода: от петровского редута сразу к румянцевскому каре и суворовскому натиску. Читатель предыдущей статьи серии заметил здесь пропуск: «18-й век, особенно его первая половина, без Миниха — какой-то нелогичный пробел». Замечание точное. У этого полувека есть имя, и принадлежит оно не полководцу, а инженеру.
Инженер, приехавший достраивать
Бурхард Христоф фон Миних, которого в России звали Христофором Антоновичем, родился в 1683 году в Ольденбурге, в семье специалиста по гидротехнике. Профессия отца стала и его профессией: прежде чем командовать полками, он проектировал плотины, шлюзы и каналы. Военная карьера началась на Западе — служба во Франции, у Габсбургов, в немецких княжествах, участие в войне за испанское наследство. В Россию его привёл строительный опыт: полководческой славы у него тогда ещё попросту не было.
Он поступил на русскую службу в 1721 году, в последние годы Петра. Армия к тому времени была реформирована на уровне уставов, но жила в режиме вечного достраивания: нормативная база уже существовала, а учебной, кадровой и материальной опоры под ней ещё не было. Миниха поставили туда, где он был силён, — на инженерные и инфраструктурные работы. Он строил укрепления, прокладывал дороги и вёл каналы, прежде всего достраивал Ладожский — в обход озера, опасного для барок.
Из этой профессии вырос весь его позднейший склад. Инженер мыслит расчётом: линиями снабжения, сроками осады, ведомостями расхода. Когда в 1730-е годы Миних поднялся к вершине армейской иерархии, он перенёс в командование ту же логику. Победы за ним есть, и крупные, но ни одна не превратилась в легенду наравне с Полтавой. Зато после него осталась выстроенная система, и она пережила своего строителя дольше, чем любая отдельная баталия.
Кадетский корпус: где производят офицера
При Анне Иоанновне (1730–1740) Миних быстро сосредоточил в руках и командные, и административные рычаги: генерал-аншеф, затем генерал-фельдмаршал, фактический глава военного управления, один из самых влиятельных иноземцев при дворе — наряду с Остерманом и Лёвенвольде, с которыми он, впрочем, чаще соперничал, чем действовал заодно. Но самое долговечное он оставил не на поле боя, а в учебной аудитории.
Меншиковский дворец в Санкт-Петербурге, который стал первым Кадетским корпусом в России
В 1731 году в Петербурге учредили Сухопутный шляхетский кадетский корпус, и Миних стал его первым главным директором. Так набор офицеров впервые начал уступать место их подготовке. Петровская армия комплектовала командный состав как придётся, из недорослей, иностранцев, выслужившихся солдат. Корпус предложил иную модель: офицера теперь производили, а не подбирали. Инженерная рука директора видна сразу в нескольких вещах:
- содержание — сильный крен в математику, фортификацию, топографию и артиллерийское дело, то есть в тот аппарат, которым Миних владел сам;
- назначение — поставщик штабных и линейных офицеров; придворный блеск оставался побочным продуктом;
- распорядок — немецкая бюрократическая точность: экзамены, отчётность, практические занятия по расписанию.
Стоит оговориться: корпус не был чисто военным училищем. Кадеты изучали и языки, и словесность, и право, а из его стен позднее выходили не только офицеры, но и дипломаты, литераторы, чиновники. И всё же военная составляющая при Минихе оставалась стержнем. Само слово «шляхетский» фиксировало компромисс: европейская идея военной школы накладывалась на российскую сословную реальность, где офицерство закреплялось как привилегия и обязанность дворянства. Из этого учреждения на протяжении 1730–1740-х годов выходил новый тип служилого человека, знакомый с порядком европейской войны. Блестящей доктрины такой офицер ещё не нёс, но уже владел понятийным аппаратом — чертежом, расчётом, штабным порядком, — на котором зрелую доктрину впоследствии можно было и сформулировать, и усвоить.
Это гравюра, изображающая Осаду Азова в 1736 году во время русско-турецкой войны. На изображении показан ключевой момент битвы — взрыв порохового погреба внутри крепости 19 июня 1736 года.
Степь: победы и цена методичности
Тот же расчётливый склад, что породил корпус, на юге дал двойственный результат: города были взяты и армия побеждала в поле, но методичность в степи оборачивалась гибелью войск. В 1735 году началась долгая война с Османской империей и её вассалом, Крымским ханством; Россия пробивалась к Чёрному морю. В 1736 году Миних повёл крупную экспедицию в крымские степи, прорвал Перекопскую линию — укреплённый вал, отделявший полуостров от материка, — и дошёл до ханской столицы. Бахчисарай был занят и сожжён. Годом позже, в 1737-м, пал Очаков при устье Днепровского лимана: русские окружили крепость, вели обстрел, отбили вылазку, а исход штурма решили пожар и взрыв порохового погреба, уничтожившие значительную часть гарнизона. Наконец, в 1739 году под Ставучанами Миних разбил в полевом сражении турецкую армию Вели-паши, после чего был занят Хотин.
На карте эти успехи выглядели подтверждением: петровская армия, доведённая инженером до зрелой формы, способна действовать в глубоком степном театре, далеко от баз, и брать верх не только за валами, но и в открытом поле. Дальше начинается изнанка. Крымские походы Миниха вошли в историю не только занятыми городами, но и небоевыми потерями, которые превосходили боевые в разы. Люди гибли от болезней, вызванных нехваткой чистой воды, антисанитарией и переходами под открытым степным солнцем. Лошади падали от бескормицы: фуража не хватало, и вместе с конским составом армия теряла подвижность, ударную конницу и транспорт. Оценки историков расходятся, но по распространённым подсчётам только в кампанию 1736 года общие потери составили около 30 тысяч человек при весьма малой доле погибших в бою.
Причина была структурной. Армия 1730-х годов рассчитывалась на кампании в сравнительно обжитых театрах, на Балтике и в Польше, где коммуникации плотнее, а фуражная база под рукой. Степь этого не прощала. Замысел операции опережал возможности снабжения, и блестящий по исполнению рейд оборачивался вымиранием войск на марше. В отчётах значилась взятая столица хана, в обозных ведомостях — вымерший от болезней личный состав; и то и другое приносила одна кампания. Урок отсюда следовал скорее хозяйственный, чем тактический: одной доблести мало, нужна логистика. К этому русская военная мысль будет возвращаться до конца столетия.
Штурм Перекопа 31(21) мая 1736 года под командованием фельдмаршала Миниха
Опала, возвращение и армия, которая пережила строителя
Судьба Миниха на русской службе была не только высокой, но и опасной. При Анне Иоанновне он стоял на вершине, а после её смерти оказался в гуще борьбы за власть: участвовал в свержении Бирона, затем сам был оттеснён Остерманом, а с воцарением Елизаветы Петровны в 1741 году проиграл окончательно. Новой государыне он был неудобен вдвойне — как иноземец, которого молва уже записывала в единое «немецкое засилье», и как человек, слишком глубоко замешанный в дворцовых переворотах предыдущего десятилетия. Ирония в том, что никакой сплочённой «немецкой партии» при Анне не существовало: Бирона сверг именно Миних, Миниха оттеснил Остерман — иноземцы враждовали между собой едва ли не жёстче, чем с русскими вельможами. Но для приговора хватило и ярлыка. Его арестовали, судили, приговорили к смерти и помиловали у самого эшафота, заменив казнь ссылкой. Местом ссылки стал Пелым, глухой сибирский острог, где бывший фельдмаршал провёл два десятилетия.
Существеннее самой драмы то, что происходило в его отсутствие. Кадетский корпус продолжал выпускать офицеров, инженерные и артиллерийские порядки держались, армия шла заведённым ходом. Институт работал без основателя. Если что-то и доказывает, что Миних именно строил, а не просто присутствовал, то как раз это. В 1762 году Пётр III вернул Миниха из ссылки и снова ввёл в круг высшей военной знати. Командовать в поле почти восьмидесятилетний фельдмаршал уже не мог, но при Екатерине II продолжал управлять балтийскими портами и Ладожским каналом — до конца оставался больше строителем, чем полевым воином. Символически возвращение соединило концы: раннепетровское поколение реформаторов сомкнулось с началами екатерининской эпохи. Миних умер в 1767 году.
В эту постминиховскую армию, уже не петровскую, но ещё не екатерининскую, вступил в 1740-е годы Александр Суворов (1729/1730–1800). Он не был учеником Миниха и никогда под его началом не служил. Но среда, в которую он вошёл, была уже оформлена: кадетский корпус работал, инженерная школа существовала, а степные кампании 1730-х с их тяжёлыми уроками жили в памяти старших офицеров как предостережение. Армия эта пребывала в переходе от тяжёлой, фортификационно-артиллерийской манеры к более гибкой и подвижной, но ещё не отказавшейся от ценности укреплённой позиции. Забота о снабжении, марше, сбережении людей стала в ней практической нормой. Суворов добавит к этому собственный акцент — быстроту и натиск. Румянцев, чью школу разбирает статья о нём в этой же серии, доведёт до логической точки полевую тактику при Ларге и Кагуле. Но пришли они оба не на пустое место.
Карта обходного, вдоль Ладожского озера, канала Императора Петра Великого (1741-42), крупнейшего для своего времени гидротехнического сооружения Европы
Почему его вычеркнули
Остаётся вопрос, с которого всё началось. Если след Миниха настолько заметен, отчего же полвека выглядит пробелом? Ответ не в самих фактах, а в том, как устроена память.
Дело не в отсутствии побед. За Минихом числятся и Перекоп, и Очаков, и полевой разгром под Ставучанами, открывший дорогу к Хотину. Но ни одна из этих побед не заняла в памяти потомков того места, которое получили Полтава или Измаил. Миних не оставил и текста. Румянцев написал «Обряд службы», Суворов — «Науку побеждать»; их можно цитировать, из них складывается образ мысли. От Миниха остались корпус, крепости, канал, ведомости и приказы — материя, которая исправно работает, но не запоминается фразами. Методичного инженера трудно превратить в героя предания. К этому добавилось происхождение. Елизаветинская эпоха создала миф о «бироновщине» — едином немецком засилье, которого, как показал ещё Костомаров, в действительности не было: правившие иноземцы не составляли согласной корпорации и интриговали друг против друга. Но миф не спрашивает, была ли партия. Немец, сосланный как заговорщик, Миних был задним числом вписан в это «засилье» — и вместе с ним выписан из национального сюжета о своих полководцах.
Если вглядеться в промежуток между Полтавой и Кагулом, вместо череды одиночных гениев проступает работа целого поколения. Работал Миних не в одиночку, но именно он задал этой работе инженерную складку. А из памяти выпал, потому что чертёж запоминается хуже победы.
Информация