Как война XX века стала делом каждого
В прошлом материале мы довели нашего героя до состояния гражданина-солдата, встроенного в машину призыва. Теперь эта машина вырастает до размеров целого мира.
Есть привычная версия: война — занятие армий и генералов, а обычный человек стоит от неё в стороне, пока его не позовут в строй. XX век эту версию отменил. Эрик Хобсбаум приводит оценку: около 187 миллионов человек погибли за столетие в результате войн и связанного с ними насилия — примерно десятая часть населения планеты накануне Первой мировой. Это масштаб, при котором с карты мира могла бы целиком исчезнуть Российская империя образца 1913 года — со всеми её городами, деревнями и народами. Воюющий человек в этом веке снял мундир и оказался повсюду.
Век, в котором война перестала спрашивать разрешения
Историки называют XX век веком тотальной войны, и определение у этого понятия простое. Тотальная война — состояние, при котором государство и общество мобилизованы целиком: люди, ресурсы, политика, культура. Звучит как обобщение, но за ним стоит вполне буквальное инженерное описание — со сметами, графиками поставок и нормой выработки.
На практике это означало вот что. Мобилизация забирала почти всё трудоспособное население. Промышленность переводилась на выпуск вооружений и боеприпасов. Транспорт, финансы, сельское хозяйство подчинялись военной логике не меньше, чем полки на передовой. Граница между фронтом и тылом, ещё вчера очевидная, начала расплываться.
Вот тут версия про чужое дело и перестаёт работать. Государство впервые получило возможность переключить в военный режим не армию, а страну — со всем её углём, хлебом, станками и людьми. А научившись этому, оно уже не выпускало из хватки никого — ни рабочего, ни крестьянина, ни того, кто вообще не думал о войне.
Первая мировая: рождение производства смерти
Первая мировая стала первым полноценным опытом индустриализированного и бюрократически управляемого насилия. Позиционная война Западного фронта — километры окопов, артиллерийские дуэли, многодневные обстрелы — показала, что новый воин — это уже не герой кавалерийской атаки, а оператор машинного убийства. Пулемёт и тяжёлое орудие ценили не отвагу, а расчёт.
Такая война потребляла индустриальный продукт вагонами. Массовая промышленность гнала на фронт снаряды, взрывчатку, униформу, медикаменты непрерывным потоком. Без угля, стали, химии и железных дорог наступление становилось физически невозможным — фронт впервые оказался в прямой зависимости от заводского цеха и товарной станции.
Верден и Сомма наглядно показывают эту механику. Под Верденом в 1916 году артиллерия двух сторон за несколько месяцев выпустила, по разным оценкам, порядка сорока–шестидесяти миллионов снарядов; в отдельные дни на небольшой сектор фронта обрушивались десятки тысяч выстрелов в сутки. Британская артиллерия на Сомме только за неделю подготовительного огня израсходовала свыше полутора миллионов снарядов — столько, сколько ещё недавно составляло заметную долю всего годового выпуска боеприпасов страны. На таком расходе война уже не событие, а сменная работа — с нормой выработки и отчётностью.
Когда истощается общество, падают армии
Из этой зависимости следовал неудобный вывод: устойчивость армии равна устойчивости общества. Держался тыл — держался и фронт. А ломался тыл, и фронт начинал сыпаться следом — иногда даже раньше, чем это осознавали в штабах.
Первая мировая доказала это на живом материале. Голодные бунты, экономическое истощение, революции в России и Германии выросли не из слабости армий, а из усталости обществ, которые больше не могли кормить войну. Государства проиграли не только на передовой — они проиграли на кухнях, у пустых прилавков и в очередях за хлебом.
Так что «мирный тыл» к этому моменту был уже фикцией. Просто война добралась до него не бомбой, а карточкой на хлеб и урезанным пайком, и настроение в очереди стало таким же стратегическим фактором, как запас снарядов.
Вторая мировая: война переезжает в город
Вторая мировая довела все эти тенденции до предела. Она стала глобальным столкновением идеологий, экономик и технологий, и главное её нововведение — авиация — сделала то, чего не смогла артиллерия окопов: перенесла войну прямо в тыл.
Танки и механизированные части стёрли грань между линией фронта и внутренней территорией: прорыв уходил на сотни километров вглубь. Лагеря, геноцид, террор перестали быть эксцессом и вошли в военную политику как её плановая часть — уничтожение целых групп населения включалось в расчёт целей. Но нагляднее всего границу стёрли бомбардировщики.
В феврале 1945 года Дрезден за несколько ночей превратился в пылающий кратер: англо-американская авиация сбросила на город тысячи тонн фугасных и зажигательных бомб, и целые кварталы просто исчезли.
В Японии картина повторилась в ещё более страшном виде. В ночь на 10 марта 1945 года на Токио обрушился огненный шторм — около двух тысяч тонн зажигательных бомб превратили жилые районы в единый пожар, десятки тысяч погибли, сотни тысяч остались без крова. А в августе Хиросима приняла удар мощностью около 15 килотонн за секунды, и через несколько дней такой же взрыв, порядка 25 килотонн, пережил Нагасаки.
Если в Первую мировую индустриализация насилия означала миллионы снарядов по окопам, то во Вторую она развернулась над городами. Теперь целому городу отпускали меньше времени на жизнь, чем когда-то резервной дивизии.
Тыл стал целью не менее законной, чем армейская дивизия. Привычное представление о безопасном мирном городе после этого держаться уже не могло.
Насилие как индустрия: сталь, эшелоны, статистика
С индустриализацией войны есть привычная путаница: её сводят к технике — новым пушкам, самолётам, ракетам. Техника действительно важна, но это лишь верхний слой. Под ним — бюрократия, логистика и рационализация, без которых ни одна пушка не выстрелит вовремя.
У индустриального насилия есть цех, есть контора и есть логика оптимизации. В цехе — заводы, конструкторские бюро и исследовательские центры на военной экономике. В конторе — бюрократия, которая распределяет людей, ресурсы и технику по расчётам, статистике и моделям. А поверх всего — вечная гонка за оптимумом: больше огня, быстрее выпуск, точнее наведение.
В этой картине армия перестаёт быть главным героем. Она — лишь витрина, а настоящая работа идёт в тени: конторы призыва, склады и снабженцы, сеть союзных договоров, пропагандистские отделы, лепящие образ врага. Стрелок тут уже не главный. Куда важнее тот, кто считает патроны и решает, куда их везти. Личный героизм не исчезает, но растворяется в машине, которую человек обслуживает и от которой зависит.
Homo bellicosus снимает мундир
Теперь можно назвать главное превращение века. Проследим нашего героя через всю серию: вооружённый мужчина неолитической общины, участник рейда; затем военная аристократия — рыцари, дружинники, кондотьеры; затем гражданин-солдат национальных армий. Всё это была фигура преимущественно мужская. В XX веке она не просто распадается на роли — она впервые массово перестаёт быть мужской: у станка, за конторским столом, в очереди за карточками воюющим человеком всё чаще оказывается женщина.
- Солдат-массовик — рядовой в окопе, экипаж танка, расчёт зенитной батареи.
- Индустриальный оператор — рабочий и работница оборонного завода, инженер, конструктор оружия.
- Администратор насилия — штабной офицер, планировщик операций, организатор лагерной системы.
- Гражданин-адресат войны — житель города под бомбами, человек, переживающий оккупацию, депортацию, репрессии.
Эти роли редко совпадают в одном человеке, но вместе они и образуют индустриального Homo bellicosus. Причём воевать теперь можно вообще без оружия — у станка, за штабным столом, в очереди за пайком.
Скрепляет всё это массовая культура насилия. Кинохроника, плакаты, радио, пресса, позже телевидение сделали войну общим опытом, а не занятием профессионалов. И масштабируется она сразу в нескольких плоскостях. Есть план символический — парады, униформа, ордена, мемориалы, оставляющие следы повсюду. Есть эмоциональный — массовые кампании ненависти и патриотизма, задающие рамку допустимого. И есть нормативный, самый тихий и самый опасный: насилие узаконивается как условие выживания «нации», «расы», «класса», «цивилизации». То, что было закрытым кодексом воинской элиты, стало набором образов для каждого.
После тотальной войны: тот же человек в новой форме
Опыт мировых войн изменил Homo bellicosus, но не отменил его. Ядерное оружие, институты международной безопасности, развитие права, гуманитарные традиции — всё это попытки ограничить тотальную войну, поставить насилию предел. Попытки не пустые: прямого повторения 1914 или 1939 годов мир пока избежал.
Но базовый тип — человек, встроенный в машинную систему насилия из технологий, бюрократии и массовой культуры, — никуда не делся. Он сменил место. От окопа и танка перебрался к командному пункту, к экрану оператора БПЛА, к виртуализированным моделям конфликта, где противник — это отметка на дисплее.
В неолите война была событием общины. В эпоху империй — делом армии как машины экспансии. В XX веке она стала состоянием целого мира, где вся жизнь — индустриальная, политическая, культурная — настроена на возможность тотального конфликта. Мундир наш герой снял. Из системы, которая его вырастила, он так и не вышел.
Основная литература
- Эрик Хобсбаум. Эпоха крайностей: Короткий двадцатый век. 1914–1991.
- Эрих Людендорф. Тотальная война (Der totale Krieg).
- Stig Förster (ред.). Great War, Total War: Combat and Mobilization on the Western Front.
- Arthur Marwick. War and Social Change in the Twentieth Century.
- Charles Townshend (ред.). The Oxford History of Modern War.
- Fernando Calvo González-Regueral. Homo bellicus.
Информация